Поиск по сайту

15 Ноября 2016

Неразрешимый узел жизни


Текст: Елена Азанова Текст: Елена Азанова
Фото: Татьяна Доукша Фото: Татьяна Доукша
Мне нравится!

В Камерном театре прошла премьера моноспектакля Александра Борисова «Узел жизни» по произведениям Осипа Мандельштама – программа посвящена 125-летию со дня рождения поэта.

…Она еще не родилась,

Она и музыка, и слово,

И потому всего живого

Не нарушаемая связь…

Это могла бы быть красивая история о Поэте, смакующем образы, тонко чувствующем музыку человеке. Это служение искусству должно было вылиться в открытие великих тайн творчества, но все пошло не так… Об Осипе Мандельштаме его современники часто писали, что «он гениален, но родился не в свое время». Но поэтам выбирать не приходится, и то, что мы увидим в постановке «Узел жизни» – это концентрация отношения поэта и его века-волкодава, превращающего людей в зверей.

Первые стихи Осипа Мандельштама – это произведения того «чистого» творческого периода – читаются за сценой, на которой в этот момент никого нет. Актер выходит, по сути, из зала, из темноты, надевая серую безликую шинель 20-х годов XX века. Складывается образ поэта – человека из толпы, который имеет свой голос, и чтобы остаться поэтом и человеком, он должен выходить из общей массы людей и спорить с тем, что убивает в нас человеческое.

В поэтическом моноспектакле сложно задать конфликт, но в «Узле жизни» он есть: поэт и его век, судьба, время, поэт и толпа. На протяжении всего действия мы видим развитие героя, обретение им позиции по отношению к «веку-волкодаву», конфликт с этой высшей силой и развязку – исход поэта. Литературным материалом для создания такой истории послужили не только поэтические произведения Осипа Мандельштама, но и рассказ «Шерри-бренди» Шаламова, документы из дела Осипа Мандельштама – в частности, приговор.

Александру Борисову удалось передать состояние поэта, который перестал бояться, точнее, боится, потому что ничто человеческое ему не чуждо, но идет наперекор системе, времени, судьбе. Сначала мы видим некую «игру» в борьбу: мандельштамовские неологизмы, «словообразы-пучки» артикулируются практически как футуристическая поэзия. Словообразы от такой артикуляции становятся сюрреалистическими: губы как у Сальвадора Дали, ось земная, время.

Игра в слова перестает быть игрой, когда появляется страх – естественная реакция человека. Но поэт продолжает читать свои стихи, иногда как мантры, и вот уже мы видим, что он не маленький человек, приседающий от страха, а его фигура множится, отбрасывая тени на сцене, он голос тех, кто еще думает, рефлексирует.

Актер создает образы практически из ничего – интонацией: ранние стихи – красивая декламация, потом почти слоговая артикуляция, похожая на северянинскую, поздние стихи Александр интонирует, как и Мандельштам, который сам о себе говорил: «Я один пишу с голоса», бормоча мелодику будущего стихотворения: поэтому в них слышатся камни, бой часов, шорох и шепот толпы, завывание ветра и зверей и т.д. И пластика актера подчеркивает мелодику стихов: он идет по кругу или его движения ломанные, или он присел, зажался и шепчет, он марширует или стоит не шелохнувшись.

Программное «Мы живем, под собою не чуя страны» – практически самоубийство, но это то, что позволяет остаться человеком в предлагаемых обстоятельствах. Век реагирует на это – пространство меняется: образ Сталина – это железный голос, лампа, спускаемая сверху, распространенный сюжет НКВД-шного допроса. Звучит приговор, и герой меняет шинель на телогрейку и шапку-ушанку.

Пространство, созданное художником спектакля Оксаной Бакеркиной, легко трансформируется: на сцене – хаос, подчеркнутая линейная ломкость пространства, его надвременность. Телеграфный столб – это и крест, и рельсы-шпалы, и доски, которые превращаются в лагерные нары. Во второй части спектакля поэт становится плотником: он рубит слова, а из досок должен что-то творить, так положено плотнику, мирной созидательной профессии, но время и пространство, в котором он находится, предлагает только делать нары для таких же заключенных. Поэтому сосны, которые могли стать кораблями, как в ранних стихах Мандельштама, стали досками для нар или гробов.

Такая сценография не противоречит не только содержанию поэзии Мандельштама последнего периода, но и ее форме, поэтике – сложным для восприятия конструкциям, как сам он писал о своей поэзии: «Любое слово является пучком, смысл из него торчит в разные стороны, а не устремляется в одну официальную точку»:

Это какая улица?

Улица Мандельштама. ‹…›

Мало в нем было линейного,

Нрава он не был лилейного…

Трансформирующееся пространство вполне допускает в себя бесконечный космос: стихотворение «Умывался ночью на дворе» читается под чистый свет далеких звезд. Насколько они прекрасны, настолько же холодны и чужды человеку. Красота звездного неба далека и безмолвна к поэту.

Музыкальное сопровождение спектакля – это любимая Мандельштамом музыка Чайковского: «Я с детства полюбил Чайковского, на всю жизнь полюбил, до болезненного исступления… Я с тех пор почувствовал себя навсегда связанным с музыкой, без всякого права на эту связь…». Но эта музыка, к примеру, из «Щелкунчика» в предлагаемом художественном мире не рождает у нас ощущения доброй рождественской сказки. Она наоборот подчеркивает дикость и противоестественность происходящего. Этому пространству естественнее подходит звук курантов – ликующей Красной площади, на которой «всего земля круглей».

Есть в постановке момент смерти поэта, это обозначено долгой паузой, во время которой проверяются наши, зрительские, эмпатия и способность пребывать внутри спектакля. Кто-то решает, что это уже конец, и сейчас актер встанет с нар, и мы все начнем ему хлопать. Признаться, мы тоже попали в эту ловушку и похлопали. Актер встал, и, казалось, вышел на поклон. Вместо этого в исполнении Александра прозвучал монолог – фрагмент рассказа Варлама Шаламова, начинающийся словами: «Поэт умирал…» Оставшуюся часть спектакля зрители смотрели с максимальной включенностью в действие.

Поэт умер, а к нам вышел человек, отделившаяся от тела вневременная душа художника, он уже не может ходить в телогрейке, он максимально открыт, поэтому снимает с себя и телогрейку, и рубашку, становясь беззащитным, с одной стороны, с другой, сильным в своей незащищенности от мира, открытости.

В этой постановке мы увидели мир поэта, художника, вступившего в конфликт не просто с другим человеком, социальным устройством, а со своим временем, человека, пытающегося решить проблемы человеческого бытия. Внутренний мир художника, не идущего на поводу обстоятельств, диктующих предать в человеке человеческое.

Автор: Анастасия Мошкина

Фото: Татьяна Доукша

поделились
в соцсетях


Комментарии пользователей сайта

Комментариев пока нет, оставьте первый комментарий.

Оставьте комментарий

Добавить комментарий

Официальный сайт Управления культуры
Администрации Екатеринбурга

Новости
Диалог
Арт-терапия
Афиша
Места
Прямая линия
Управление культуры
База тегов