Поиск по сайту

17 Августа 2017

Олег Лоевский: «Функция театра – эмоционально ударять, успокаивать, давать надежду… и отбирать ее»


Текст: Елена Азанова
Фото: Татьяна Доукша
Мне нравится!

Совсем скоро состоится главное театральное событие года –  XIV Всероссийский фестиваль «Реальный театр», тесно связанный с Екатеринбургским Театром юного зрителя. Мы поговорили с его создателем и арт-директором Олегом Лоевским, который рассказал об истоках живучести русского театра, европейском уровне провинциальных режиссеров, необходимости диалога со зрителем, а также о свободе – одновременно синониме счастья и мучительного выбора.

– Помните, подлец из фильма «Москва слезам не верит» говорил, что театра скоро совсем не будет, а останется только телевидение. Такая точка зрения действительно одно время существовала и обсуждалась. Но театр, как мы видим, не просто есть сегодня, он проник во все сферы, включая спорт: Олимпиады, например, открываются театрализованными представлениями…

– Не верьте подлецам.

– Да, это наш слоган.

– То, что происходит на Олимпиадах все же нечто другое. Это эстрада, попса, которая к театру имеет косвенное отношение, и тут нам надо очень жестко размежеваться. Все, что связано с затейничеством, развлечением все-таки не совсем театр. Театр – это пища духовная, серьезный обмен энергиями на уровне космическом: живой человек рассказывает живому человеку что-то о своей жизни… Это в театре в лучшем его проявлении, в худшем – тоже ужас, если можно было бы воспользоваться предложением подлеца, лучше бы взять и убить такой театр.

– Так в чем причина живучести театра?

– Это тема для большого разговора. В России и в мире совершенно по-разному относятся к театру. У нас он занимает несколько преувеличенное место. Только в годы перестройки и некоторое время после нее, когда тектонические сдвиги в обществе еще не были оформлены в систему ценностей, театр занимал свое, никому не нужное место. Те спектакли мало кто помнит, события были редки, а драматургия устаревала сразу. Как только возникает стабильность, театр начинает предъявлять к этой стабильности претензии, проверяя те ценности, которые установились, на зуб, на подлинность, проверяя человека на честность, на фарисейство, на подлинные чувства. И тут  в нашей стране возникает повышенное внимание к театру. Если следить за скандальной прессой, то сегодня, кроме театра, есть только фильм «Матильда» и больше ничего. Потому что все происходит в театре.

Театр – территория маленькая, но очень живая, она пульсирует, вызывает интерес, неприязнь. В этом отношении театр бессмертен. Есть расхожая фраза Александра Вампилова «Театр никогда не умрет, потому что люди никогда не перестанут валять дурака». Но мне кажется, не только в этом дело. Чтобы понять себя, надо стать другим. В ментальности русского человека, с одной стороны, живет скоморох (на площади, громко, с посвистом над всеми посмеяться), а с другой – юродивый, который должен себя пожалеть, поплакать, покаяться. Соединение юродства и скоморошества – природа русского артиста, природа гениальная, поэтому столько  хороших артистов по всей России. Эта природа будет давать бесконечное число людей, даже при запрещенном театре, она будет проявлять себя в разных видах: сколько у нас народных, школьных театров! Казалось бы, зачем все это нужно? Ведь есть, интернет, который, как говорят, победил всех. Но помимо этой победы, есть отчаянное существование театра как людей, собравшихся вместе, посвященных творчеству, созданию миров, уподобивших себя Творцу. (При русском мессианстве у нас же все боги, все хотят создать какой-то мир).

«Потому что человек замкнутый, проживающий свою жизнь в глубокой депрессии, в одиночестве – человек несчастный, а театр открывает перед ним какие-то двери».

Театр будет жить, и я не волнуюсь по этому поводу. Другое дело, в каком качестве. Желание спрятаться в сказку, уйти в сериал, в миф, нежелание сталкиваться с реальностью – мне это все на улице надоело.  Те, кто не взаимодействует с реальностью – не взаимодействует со своим будущим. А кто понимает реальность, кто в ней живет, с ней сталкивается, ее меняет, тот  несет ответственность за будущее. Люди не хотят этого делать. Конечно, легче смотреть какие-то неугомонные искрометные комедии, чем тратить душевные силы, сопереживать героям в их сложной жизни.

Я – сторонник того, что театр может мало чему научить, потому что, если бы театр обладал завышено воспитательной функцией, все бы, кто посмотрели «Айболита», в Африку бы не ездили. Все знают правила уличного движения, и мало кто их соблюдает. Но театр говорит о том, что жизнь сложна, и простых решений нет. Ты должен постоянно принимать решения сам, у тебя есть свобода воли, ты должен участвовать в выборе каждый день, каждую секунду, и все выборы не просты. Конечно, лучше быть здоровым да богатым, чем бедным да больным. Другой вопрос – какой ценой? Что ты готов заплатить за это здоровье и богатство? Какую часть совести, какую часть близких, своего дара, таланта, предназначения? Подлинный театр обо всем этом говорит, поэтому, мне кажется, он бессмертен, как бессмертен человек. Пока всё не умрет.

– Можно ли говорить о какой-то функции театра сегодня?

– Его функция как раз не оставлять человека в покое! Напоминать ему, что вокруг него живут люди, они чувствуют боль так же, как и он. Человек должен чувствовать сопричастность. И так во всем, во всех чувствах. Не воспитывать, а производить впечатление, эмоционально ударять, успокаивать, давать надежду… и отбирать ее, но существовать в пределах эмоциональных затрат, а не «вы поигрываете, а мы посматриваем».

– Какая форма разговора о театре вам кажется наиболее продуктивной, актуальной?

– Я занимаюсь лабораторным движением, обсуждаю с режиссерами и артистами эскизы и целые спектакли, читки.  Для меня разговор со зрителем – самая правильная форма. Только надо уметь его вести, не лениться. Со зрителем надо уметь вести диалог, с людьми же никто не разговаривает серьезно, у них есть свои мысли, пускай не всегда хорошо выраженные, но искренние и честные.

Спектакль как повод размышления о жизни. При этом люди должны все-таки понимать, что и из чего состоит, что такое хорошо, а что такое плохо. Но это тоже эстетически условно: кому-то нравится такой тип театра, кому-то – другой, но всё – повод для разговора. Потому что человек замкнутый, проживающий свою жизнь в глубокой депрессии, в одиночестве – человек несчастный, а театр открывает перед ним какие-то двери.

«Я когда-то понял, что твоя жизнь – это твой проект, и если ты не будешь заниматься своим проектом, ты попадешь в чужой проект, и твоя жизнь станет частью чужой истории».

– Насколько театры сегодня ориентированы на зрителя, готовы с ним общаться, слушать его?

– В каждом городе все по-своему устроено. Есть общие черты, они печальны, конечно. Искрометная комедия – пришли поржать. Это пожалуйста! Это сколько хочешь! Но для того и лаборатория, для того и молодая режиссура, с которой я вожусь и пестую. Молодые ребята еще хотят что-то понять, разобраться в жизни и грызут все, включая железо. Для меня они – серьезные проводники и в моей-то жизни, потому что я  – дядька старый, я уже чего-то не понимаю в этой жизни. Вот я у них чему-то и учусь. А они, возможно, чему-то учатся у меня – это я не до конца знаю, а вот то, что я у них учусь и что их энергия меня поддерживает и поддерживает театр, в который они приходят, – это точно.

– Каких внутренних качеств, мотиваций требует от вас такое общение в лабораториях?

– Чтоб нескучно было. У меня одна жизнь. У меня есть темперамент, я не могу без дела, у меня есть внутренняя ответственность перед театром, мне эту ответственность сообщили мои учителя, большие театральные режиссеры и критики. Я считаю себя их наследником и должен их зараженность, их веру нести и передавать ребятам, таким же, как я когда-то, пришедшим в театр, ничего не понимающим, амбициозным и злым.

– Вас называют «демиургом театрального движения».

– Меня по-разному называют. Козлом тоже.

– Демиург должен чем-то жертвовать. Вы чем-то жертвуете во имя такой насыщенной, чувствуется, очень любимой вами жизни?

– Ничем я не жертвую. Здоровьем только, потому что приходится жрать самолетную еду, потому что я по 30-40 часов в самолете каждый месяц провожу. Я – счастливый человек, я делаю то, что хочу. Я когда-то понял, что твоя жизнь – это твой проект, и если ты не будешь заниматься своим проектом, ты попадешь в чужой проект, и твоя жизнь станет частью чужой истории. А там не удивляйся, потому что в чужой истории тебя могут не посчитать, поменять твою роль. Поэтому надо делать свою жизнь так, как ты ее задумал. Если ошибешься – твоя ошибка, с собой разбирайся. Я в последние лет семь выстроил по такому принципу всё происходящее вокруг меня:  я за все несу какую-то ответственность, иногда большую, иногда маленькую, но это все придумал я. Моя жизнь придумана мной, больше никем.

«Человек на улице готов рассказать любому свою жизнь, потому что не знает, кому ее отдать»

– Груз ответственности за свою жизнь – тяжелый груз.

– Зато ты свободен. Тебе не на кого спереть, как любит наш человек сделать: кругом враги, а ты в окопе. Нет врагов и нет окопов, то есть чисто поле и делай, что хочешь. Задача только одна – чтобы не были ущемлены чужие права, тогда есть надежда, что и твои права никто не ущемит.

–  Сформулирован ли месседж, который в этом году несет «Реальный театр» зрителю?

–  Каждый спектакль рассказывает какую-то свою историю, я их собираю вместе в надежде, что люди разные, разного опыта, разных воззрений, смогут найти что-то свое и заразиться театром. У меня недавно была встреча с одним замечательным человеком, владельцем крупной компании, которого я однажды привел на свой фестиваль, и теперь он ходит на каждый «Реальный театр» и ездит в Москву смотреть спектакли. Для него это уже часть жизни.

– Но ведь «Реальный театр» – это срез театральной жизни. Как бы вы резюмировали, о каком состоянии российского театра свидетельствуют отобранные вами спектакли?

– Да, срез. «Реальный театр»  – он же не из реальности, а из лучших образцов, я бы вот так хотел видеть эту реальность. Цветаева говорила «правда-перебежчица». И вот реальность –перебежчица, она многолика, но это моя реальность, я ее навязываю, предлагаю, делюсь. Это реальность театра, который мне интересен.

Как меняется время за окном, так меняется и театральная реальность. Какие-то темы не появлялись давно, какие-то просто возникли заново, какие-то формы новые. Например, спектакль «В розовом» будет проходить на улице. Дело не в уличной форме, а в содержании:  человек на улице готов рассказать любому свою жизнь, потому что не знает, кому ее отдать. Вообще человек не знает, куда деть свою свободу. И вот втюхивает ее то мужу, то работе, то еще кому-то – только бы не разбираться с ней.

В нашем фестивале никогда не было эскизов, в этом году будет два эскиза по современным новым пьесам. Для меня это чрезвычайно важно, потому что эскизы – часть театрального ландшафта, и без них театр уже не существует, и интересно, как артисты по живому будут играть живые тексты. А форма тащит за собой содержание. В этих эскизах используется актерская техника, которая будет строиться на стрессе: артист не репетировал положенные ему два месяца, а за неделю сделал что-то, чего он сам не понимает, а значит, он работает на другой энергии.

Ну и совершенно разные спектакли. От прекрасного академического подхода Омского театра драмы со спектаклем по пьесе Горенштейна «Искупление» в постановке Алексея Крикливого. Это многофигурный, серьезный спектакль о человеке потаенном, который сам себя не знает и в какие-то моменты проявляет себя в чудовищных выражениях, поступках. До моноспектакля, который привозит Театр «Мастерская» Григория Козлова по рассказам  Булгакова «Записки юного врача», в котором молодой артист вселяется в шкуру, в душу врача и начинает нести ответственность за чужие жизни, как врач и как артист – тоже очень интересно, заразительно!

– Вы каждый раз мучаетесь необходимостью выбора?

– Конечно! Двадцать раз вписываешь, двадцать раз вычеркиваешь. Звонишь театру, врешь, что нет денег. Потом звонишь и говоришь, что нашел. Непростая история. Главное, не принимать скоропалительных решений. Порой, тебя захлестывает: ты видишь, и тебе хочется сразу сказать артистам, какие они замечательные. А через некоторое время ты понимаешь, что не они замечательные, а ты что-то придумал себе.

– Хороший спектакль – это какой спектакль?

– Который мне понравился. А как вы будете описывать хороший спектакль? Вас торкнуло – значит, нравится. Начнете формулировать потом. Смотришь ведь организмом – либо организм откликается на это, либо не откликается. Вот и все критерии. А поскольку я доверяю себе, все-таки я насмотрен: я хожу примерно на 250 спектаклей в год, у меня есть театральный опыт, есть умение складывать пасьянсы (когда ты понимаешь, эта карта мне не близка, но она должна здесь быть, видишь что-то новое, что может удивить или как-то озадачить).

Были разные формы проведения фестиваля. Одно время работала коллегия, и каждый критик привозил свой спектакль. Возникало ощущение коллективной безответственности. А когда ты сам собираешь – сам и отвечаешь.

– Задам вопрос, который задаю всем критикам-профессионалам: насмотренность не мешает вам удивляться, быть открытым?

– Смотреть я начинаю как зритель. Как театральный критик я начинаю разбираться, но это уже после. Я взаимодействую с тем, что со мной случилось. Чаще всего, через семь минут ты понимаешь, как построен, чем закончится сюжет, как разовьется характер. Потому что есть модули, и есть режиссеры, которые не парятся. А когда ты не понимаешь, когда начинается сообщение нового закона – всё, ты уже весь на сцене, ты поглощен. Через полчаса это тоже может пройти, но полчаса это счастье!

– Что вы думаете о местном театральном образовании?

– Я в этом вопросе не силен. Есть институт, который выпускает ребят: одни из них проявляют себя в большой степени, другие – в меньшей. Я считаю, что нет плохих артистов. Есть плохие режиссеры, которые не смогли раскрыть природу этого конкретного артиста. Артисты бывают ленивые, пьющие, говорливые, но если этот верхний слой снять, можно докопаться до природы. При условии, что артист не будет сопротивляться, не будет гордыни непомерной. Раз есть  институт – есть бульон, я – сторонник бульона, все должно вариться, всего должно быть много. Тут картошечка, тут капусточка, тут укроп.

– Приведите самый яркий из последних существующих пример взлета провинциального театра.

– Таких примеров несколько. Вот Красноярский ТЮЗ. Там и до Феодори были хорошие спектакли. Но Рома создал театр, он – строитель, он мыслит категориями театра как целого организма. Есть русская традиция: мы говорим о театре Станиславского, Эфроса, Любимого. Сегодня это театр Женовача, Бычкова... Театр как мир, созданный художником. Это редкость, потому что в основном театры живут от спектакля к спектаклю. Сегодня получился, завтра – нет. Сегодня взяли это, завтра то. Пресловутый репертуарный пирог, в котором  все надо: сказку надо? – надо, классику надо дежурную? – надо. А зачем классика? Кто-то готов играть? Кто-то умеет ставить? Не важно, главное, чтобы классика была. Получается пирог – недоваренный, недожаренный, которым очень часто кормят зрителя. Театры одного художника такой пирог отрицают. Они делают театр, как они его понимают, подбирают себе единомышленников. Еще слава Богу, если от спектакля к спектаклю. А то иногда приезжаешь в какой-нибудь театр, а они тебе говорят: «Знаешь, ты на первый акт не ходи. Он как-то не получился, вот второй акт у нас замечательный!» Наш зритель не очень агрессивный. Все спят весь спектакль, а в конце встают и бурно аплодируют с большой благодарностью.

Казань как раз сильна бульоном. Там – один из лучших театров России – Национальный театр им. Г. Камала. Это театр очень крупной мысли, крупной идеи. Он один из немногих существующих в России пытается сохранить национальный язык, а в языке живет культура. Исчезает, к сожалению, хакасский язык. С бурятским есть проблемы.

«Это всё провинция. На мой-то взгляд, она богата, жива».

Потрясающий театр в Якутии! Сережа Потапов – замечательный режиссер. Его спектакль по булгаковской пьесе «Последние дни» будет на «Реальном театре». Это взгляд неожиданный, резкий, умный. Надо понимать, все-таки якутская традиция не русская традиция, у них свои воззрения на базовые ценности: жизнь, смерть, счастье. И это не христианская, а языческая культура, шаманистская.  Поэтому интересен взгляд такого, другого человека на традиционную для нас фигуру Пушкина. На мой взгляд, «Последние дни» – очень важный спектакль в нашей афише. У Булгакова Пушкина нет, а Сережа вводит его, и это странный Пушкин. Это один из моих любимых спектаклей – очень важных, живых, искренних, честных.

Мне интересно все, что делает Алексей Песегов в Минусинске. Я привожу его спектакль «Алексей Каренин» из Эстонии. Это тоже соединение культур. Русский режиссер, Адепт Адептович психологического русского драматического театра, делает постановку в эстонском театре – очень интересно!

Алексей Крикливый, работающий в Театре «Глобус», Тимофей Кулябин, который в позапрошлом году привозил к нам «Трех сестер», а сейчас начинает большие гастроли по Франции. Это все провинция. На мой-то взгляд, она богата, жива. Банальность, но, как всякая банальность, переживается когда-то, как вновь открытие. Когда ты смотришь Кулябина и вспоминаешь какой-нибудь спектакль Театра Джигарханяна, есть некоторая разница, хотя один находится в центре Москвы, а другой – в центре Сибири. Один провинциальнее провинциального, другой  по-настоящему европейский театр, европейский в широком понимании, включающий подходы общецивилизационные. Спектакли Кулябина основаны на культуре и цивилизации евразийского континента, с поправками на время, с театральными открытиями, с насмотренностью западного театра, с открытиями русского театра – все-таки он учился у Олега Кудряшова, одного из лучших педагогов театрального дела в России. 

Взлеты там, где таланты. Все время надо куда-то лететь смотреть, все время где-то что-то происходит. То Петя Шерешевский выпустит в Норильске спектакль, то молодые ребята, с которыми я работал, Андрей Гончаров и Коля Русский сделают очень любопытный спектакль по Довлатову и Аксенову.

В режиссуру приходят немного другие люди сегодня. Коля Русский, например, кандидат филологических наук, а Гончаров окончил медицинский институт и является лечащим врачом.

Я привожу спектакль «Антарктида» Театра на Литейном, совсем молодого режиссера Петра Чижова, который недавно окончил Санкт-Петербургскую академию театрального искусства. Петя  – известный эколог, человек, который работает в другой профессии. В театр приходят люди бывалые, для которых не все замкнуто на театре, они открыты интересному миру, разному, живому. Что может быть лучше?

Типичный пример молодого режиссера – Слава Тыщук. У него не было денег на обучение и на проживание в Москве, и он поехал на Аляску, где устроился грузчиком на сейнер. Его увезли в океан, где он с плохим знанием языка, в компании мексиканцев и индейцев разгружал рыбу – заработал деньги и на эти деньги учился.

Это другие ребята, современные режиссеры. Большая часть из них уже с языками, они готовы работать. Поскольку я делаю лаборатории не только в России, но и за рубежом, вижу, как наши режиссеры проводят там репетиции на английском языке, а Катя Гороховская – на французском и английском. То есть это режиссеры, которые вписаны в мир. Они не художники-художники, а понимают, что такое деньги, не боятся торговаться. Другое дело, что со временем эти ребята растворяются среди местного населения – быт засасывает: женился – дети, и надо ставить побыстрее, надо побольше денег в дом… Жизнь обламывает, но не всех. Так всегда и было. Кто послабее – того и обламывает, кто посильнее – продолжает дальше двигаться, развиваться.

– Вы много говорите о свободе – своей, зрителя, режиссера. Давайте поговорим о современном российском театре. Так ли не свободен он, как об этом в последнее время говорят и пишут?

– Очень актуальная тема. Именно сегодня я вел об этом разговоры внутри театра. По формальным признакам никаких запретов нет, но слова министра культуры, что он не будет разбираться с художниками, а будет спрашивать с директоров, наверное, свидетельствуют о том, что директор будет все время говорить своему партнеру-художнику: «Ну, ты меня не подставь! Ну, здесь-то у тебя чего?» То есть начинается внутренняя цензура. Чего бояться? Я не знаю. Вся правда о происходящем вокруг нас не является секретом: есть интернет, есть сарафанное радио, есть знакомые. А дальше есть идеалы и интересы. Люди все время говорят об идеалах, а преследуют интересы. Человек говорит о патриотизме, а сам ищет, что бы стырить.

Свободен ли сегодня театр? И да, и нет. А где источник несвободы? Никто ничего не запрещает, но червяк запущен в мозг и директора, и художника, что придут и будут разбираться, как с Кириллом Серебрянниковым или по-другому: а мы тебя не отпустим, а мы тебя не пошлем, тебе не дадим.

Сила действия равно силе противодействия. Чем сильнее будут жать, тем сильнее будет вырываться струя, потребность сказать, прокричать, проорать правду, принести себя в жертву. Только зачем это нужно? Вот этого я не понимаю. У нас сохранилось советское представление о том, нужен подвиг – никаких подвигов не должно быть. Должна быть правильная, размеренная жизнь. Мы все хотим великой страны, хорошей жизни, и я не вижу в этом ничего плохого. Человек должен разбираться с собой. Понимаете, есть два основных пути развития человека – путь экспансии, когда  человек начинает бороться за свою карьеру, уничтожать других, всячески пытаясь себя продвинуть. И есть путь самопознания, когда человек стремится узнать что-то о себе новое, найти свое место в жизни. И мне кажется, сегодня сдвиг в сторону экспансии достаточно серьезен. И это угроза свободе, человек должен свободно развиваться, и государство создано для того, чтобы помогать человеку развиваться, охранять его, давать ему возможность быть здоровым. А когда появляются другие цели – это какая-то хрень.

поделились
в соцсетях


Комментарии пользователей сайта

Комментариев пока нет, оставьте первый комментарий.

Оставьте комментарий

Добавить комментарий

Официальный сайт Управления культуры
Администрации Екатеринбурга

Новости
Диалог
Арт-терапия
Афиша
Места
Прямая линия
Управление культуры
База тегов