Поиск по сайту

26 Сентября 2017

Творение мира: попытка №5

Джаз, тараканы, кровавые комсомолки и логика абсурда в спектакле «Обэриуты»


Текст: Анастасия Мошкина
Фото: Татьяна Доукша
Мне нравится!

В конце прошлой недели режиссер Дмитрий Касимов представил в Камерном театре четвертую часть проекта «Русская поэзия ХХ века» – «Обэриуты».

В основе спектакля один из сложных поэтических материалов XX века – творчество и теоретические изыскания писателей и поэтов «Объединения реального искусства», которые, по традициям проекта «Русская поэзия ХХ века», дополнены контекстом: историческими фактами, атмосферой в стране 1930-х, нашедшими отражение в дневниках и письмах героев. В этот раз документальную канву составляют исключительно женские воспоминания подруг и жен поэтов, пытавшихся по крупицам сохранить творческое наследие своих мужчин.

Усложняется материал тем, что до нас не дошли многие произведения обэриутов, и мы не можем в полной мере раскрыть законы их поэтики. Но что мы знаем: они хотели очистить искусство от прежних смыслов, считали, что слово и смысл предметны, поэтому столкновение смыслов должно выражать новый предмет (отсюда алогичность сюжета, кажущиеся бессмыслица и чепуха); все должно подвергаться сомнению, чтобы получился новый смысл; человек – воплощенное противоречие (аналог христианского отношения к Христу как к богу и человеку в одном лице).

Появление обэриутов было естественным для послереволюционной России – они пытались гармонизировать хаос нового рождающегося мира, и ненужным, даже опасным для строгой советской системы 30-х годов. Практически все из них подверглись репрессиям в конце 30-х, кто-то погиб на войне, а архив по большей части был утрачен в блокадном Ленинграде.

«Надоело мне сидеть, захотелось полететь»

Актеры театра-студии «Жизнь» показали спектакль «Цирк Принтинпрам имени Даниила Хармса»

Дмитрий Касимов определяет жанр спектакля, рассказывающего об обэриутах, как «творение мира в 2-х частях с эпилогом». «Драматического писателя должно судить по законам, им самим над собою признанным», – как-то написал Александр Сергеевич Пушкин, и мы последуем этому принципу.

Что мы видим на сцене? Мучительную попытку сотворения мира абсурда, главным образом, старыми средствами: мы уже видели стол в центре, пляски на нем, поэтический угар. Тема «Кабаре» – развеселые танцы в ожидании расплаты за прожигание жизни – общая для искусства XX века. Она уже не раз использовалась и режиссером в проекте «Русская поэзия ХХ века».

Большинство произведений поэтов звучат в моменты зависания действия. К примеру, отрывок из пьесы «Елизавета Бам» поставлен в традиционном ключе: актриса переодевается на сцене, и вот она – Елизавета Бам, а стол превращается в дверь. Зрителю приходится самому искать связи и режиссировать в своем воображении мизансцену, привязывать ее к постановке. Здесь его и, похоже, самих актеров спасает материал – пьеса абсурда Хармса, которая местами круче Ионеско: «Вы сами знаете, в чем виноваты», «Вы сами знаете, что вас ждет», «Вы лишены голоса» – мы дорисовываем авторские намеки и понимаем, что действительность, контекст, при которых была создана пьеса, абсурднее абсурдного вымысла.

Мы все ждем чуда, как Хармс

О роли Поэта, о времени и безвременье в фильме из конкурсной программы Уралкинофеста

Обэриуты считали абсурдом все происходящее в стране и в мире, особенно – отношение к человеческой жизни. Опять же решенное декламацией стихотворение Введенского «Факт, теория и Бог» проваливается в действии и отдается на откуп самостоятельной зрительской работы. Возможно, кто-то выцепит смысл из контекста «Что мы, дети, знаем о Боге? Мы – это мы. Мы – рабы. Мы – кости», а кто-то – нет.

Но есть в спектакле «Обэриуты» и новые (по сравнению с предыдущими постановками) режиссерские находки, органичные поэтике абсурда. Во-первых, это карнавальные маски, они же маски смерти, создающие атмосферу сакральной карнавальности, той, что бывает во время чумы. Во-вторых, это образы человека-насекомого, таракана, мухи, которые во втором действии будут сопровождать сцену допроса Олейникова. Они создают отсылающую к Кафке атмосферу недосказанности, слухов, доносов, шепота за спиной. В-третьих, многогранный образ окна, который появляется в пророческом хармсовском «Ты увидишь меня в окне», а потом возникает в качестве окошка для передач в Бутырке и развивает в спектакле «женскую» тему: в окно смотрят и передают весточки матери и жены репрессированных.

Оригинально решение образов белых девочек-спортсменок цветописью и светом. Белый цвет имеет свойство легко мимикрировать, отражая основной свет, поэтому белые девочки легко становятся кровавыми мальчиками, марширующими под речевки «Чтобы крикнуть раньше всех Сталину «ура!»» («Первомайская песня» Хармса).

Стоит отметить хоровое исполнение стихотворения Хармса «Врун», во время которого ощущаешь, насколько лирика поэта музыкальна, как ему близки и джаз, и рэп. Камерное исполнение хармсовского «Андрей Андреевич придумал рассказ…» рисует образ «человека в футляре», так актуальный для русской литературы начала XX века.

Несомненный плюс этой постановки – пластика актеров (хореограф Александр Фролов), которые то пушинки, то мухи, то воздушные шарики, то тараканы. Вообще читается попытка сделать визуальный спектакль, органичный по жанру поэтике обэриутов. Отсюда игра с предметами на сцене: стол превращается в дверь, потом в странное животное, в танцпол; сундук становится машиной, продолжением тела получеловека-полунасекомого; из скатерти делают флаг, затем она трансформируется в некую приставучую субстанцию. Но эта игра быстро исчезает и на идею не работает.

Творчество обэриутов и алогичная атмосфера советского НЭПа предполагает больше игры с образами и пространством сцены и меньше статики и декламации стихов. В этом смысле страшное по содержанию второе действие оказалось более оригинальным и убедительным: оно заметно отличается от предыдущих постановок Дмитрия Касимова на сцене Камерного театра и выглядит более цельным. Стоит, наверное, отойти уже от стремления задать зрителю ребус, наворотив в одной мизансцене «Золушку», написанную Шварцем и музыку Прокофьева (первый симпатизировал обэриутам, второго приблизительно в это же время упрекали в формализме), и больше отталкиваться от органики самого материала. В конце концов, это художественное творение мира, а не постановка энциклопедии на сцене.

Эпилогом к спектаклю звучит стихотворение «Весна» Григола Орбелиани в переводе Николая Заболоцкого, которое закольцовывает проект «Русская поэзия ХХ века»: мы понимаем, что следующим поэтическим пластом будет оттепель, невозможная без творческих экспериментов в поэзии первой половины XX века.

поделились
в соцсетях


Комментарии пользователей сайта

Комментариев пока нет, оставьте первый комментарий.

Оставьте комментарий

Добавить комментарий

Официальный сайт Управления культуры
Администрации Екатеринбурга

Новости
Диалог
Арт-терапия
Афиша
Места
Прямая линия
Управление культуры
База тегов