Поиск по сайту

12 Июля 2018

«А как живу? Живу…»

Рецензия на постановку «Богемы» Клауса Гута в Парижской опере


Мне нравится!

В киноконцертном театре «Космос» 11 июля показали запись оперы «Богема» Джакомо Пуччини в постановке Парижской национальной оперы в здании L’opera de la Bastille (показы в России представляет OperaHD). Еще одна «Богема» – еще одна Мими умирает, еще один Рудольф страдает, но что-то все-таки кардинально изменилось.

«Парижская национальная опера» решила обновить традиционный репертуар, и с 2017-го у нас есть возможность видеть (кому-то живьем, кому-то в записи) новые постановки старых опер. Ставить «Богему» позвали Клауса Гута, режиссера, умеющего препарировать тайный смысл затертых к сегодняшнему дню произведений, соединяющего несоединимое – но только на первый взгляд, а на самом деле вскрывающего истинный сюжет, очищенный от ржавой фабулы и штампов.

Здание «Оперы Бастилии», входящей в состав «Парижской оперы», поражает своим технологическим дизайном: бело-голубой электрический свет – никаких огромных люстр с миллионами подвесок; ложи и балконы похожи на космические капсулы, бороздящие просторы Вселенной; и поэтому неоновый свет рампы, пробивающийся из-под закрытого занавеса, не вызывает у собирающихся зрителей оперы вопросов – все гармонично. Разрыв шаблона начинается после поднятия занавеса: вместо привычной парижской мансарды с почти уже лубочными картинками крыш Монмартра – затерянный во вселенной космический корабль, сбившийся с курса и с вышедшей из строя системой управления, вместо увертюры оркестра – тревожные электронные звуки, похожие на саунд к фильму-катастрофе. Условность происходящего на сцене максимальна: сжигание картины «Красное море» и пьесы Рудольфа в печи – это ремонт сломанных приборов и замыкание в проводке, сценка с хозяином Бенуа – игра «в куклы» трупом мертвого астронавта. Это заставляет зрителя максимально включиться в действие и искать точки соприкосновения текста оперы и происходящего на сцене. Неожиданным открытием приходит мысль, что общее – это музыка, музыка, передающая состояние героев, не выбивающаяся из предложенной трактовки, а богатая настолько, что может вместить и ее.

Сверхисторией действие делает прием дневника (он выводится на экран на сцене бегущей строкой): Рудольф ведет электронный дневник или, быть может, бортовой журнал, где записывает состояние корабля и своих товарищей. И в дневнике есть ключевые фразы, объясняющие все происходящее: «собираем последние остатки юмора», «сон и явь окончательно перемешались и подступает отчаяние» – так зрители понимают, что герои в мире галлюцинаций, что нет границ, земных законов. В этом свете появление в дверном проеме космического корабля Мими в красном платье со свечой в руке – закономерность художественного мира, построенного по законам предсмертного бреда.

Клаус Гут ставит очень красивые сцены предсмертной ностальгии: Рудольф-астронавт находит в своих личных вещах бусы, точно такие же мы видим на стоящей перед ним Мими-призраке, которая в этот же момент касается их; рождественский Париж предстает галереей традиционных образов – мимы, циркачи, дети с шариками, карнавал проходят по кораблю перед глазами главного героя. И вот – по законам карнавала – он уже не в форме астронавта, а в повседневном костюме. Так как это бред, то карнавал вступает в полную мощь и традиционное для постановок «Богемы» рождественское шествие вдруг превращается в похороны Мими, а в следующее мгновение мы понимаем, что это не Мими, а другая женщина в красном платье, похожая на Мими. Так на сцене появляются двойники главных героев, ведя иногда параллельную жизнь: к примеру, в космосе борются за жизнь одни Рудольф и Марсель, а за столиком парижского кафе сидят другие Рудольф и Марсель.

Вся опера – особенно последняя сцена – строятся по законам карнавала, диктуемым предсмертным бредом главного героя, – смерть как кабаре. Каждая фраза и каждая сцена вдруг становятся максимально наполненными драматизмом: мы понимаем крайне отчаянное положение героев-астронавтов, а образ смерти любимой вырастает до космического образа смерти, смерти-катастрофы Вселенной.

«Богема» у Клауса Гута становится оперой о конце всякой жизни – это опера-катастрофа, сродни «Меланхолии» Ларса Фон Триера, «Солярису» Тарковского или «Интерстеллару» Нолана. Если в операх и балетах XIX века смерть героини – это практически художественный прием, а не сюжет (в каком произведении не умирает главная героиня?), и все к этому привыкли, то в этой постановке чувство зрителя проходит некую трансформацию, обновление, мы снова остро чувствуем смерть, потому что режиссер пробуждает в каждом из нас страх смерти, страх небытия – в этой «Богеме» гибнут все. И слова Рудольфа из первого действия «Как я живу? Живу» обрастают глубинным экзистенциальным смыслом и могут стать эпиграфом ко всей постановке. «Живу» – единственная ценность – абсолют, за которую стоит цепляться.

Многогранная богатая оперная партитура Пуччини, история в основе оперы, наполненная разными актерскими ситуациями, не бьются о новую режиссерскую версию, они настолько велики, что вбирают ее в себя и подтверждают – музыка и сюжет о гибели всего живого. Дирижер Густаво Дудамель чувствует вневременное содержание музыки. Не менее трепетно к музыкальному материалу относится весь актерский состав этой постановки. Оперная певица Николь Кар (Мими) – большой киноэкран показывает ее великолепной драматической актрисой – добавляет своей героине изначальную потусторонность своим «серебряным» сопрано. При этом ее образ построен двойственно: она одновременно реальная (женственная фигура в красном платье, босиком осторожно ступающая по сцене) и нереальная (лицо-маска в космических сценах, белое платье в последней сцене, игра с двойниками). Эффектная Аида Гарифуллина (Мюзетта) предстает максимально земной женщиной – полной жизни, полной некоей утопической внесоциальной справедливости. Аталла Аян, исполняющий партию Рудольфа, вживается в образ человека, отмеченного печатью несчастливой великой любви. Его чувственный лирический тенор добавляет объема человеку, уходящему из жизни, но держащемуся за последнюю ниточку – бред-воспоминание о любимой женщине.

В «Богеме» Гута мы видим художественный мир, построенный на тончайших психологических связях, вынутых режиссером и обнаженных из самого музыкального и сюжетного материала. Это не просто старая история, перенесенная в новые обстоятельства по принципу «А давайте еще вот так сделаем!», как сейчас модно, это тщательная разработка взаимоотношений между музыкой и сюжетом, музыкой и персонажем, музыкой и новой визуальной картиной, между самими героями, между сюжетом и современной реальностью. Результатом становится обнажение сюжета и выход на актуальную сверхисторию для всех нас, пробирающую до мурашек, в которую зритель начинает верить практически с самого начала, несмотря на полный отрыв от действительности и отсутствие традиционных «крыш Монмартра».

поделились
в соцсетях


Комментарии пользователей сайта

Комментариев пока нет, оставьте первый комментарий.

Оставьте комментарий

Добавить комментарий

Официальный сайт Управления культуры
Администрации Екатеринбурга