Поиск по сайту

27 Февраля 2019

Анатолий Праудин: «Вишневый сад как составляющая человеческого духа бессмертен»

Театральный разговор в Городском библиотечном информационном центре


Текст: Екатерина Юркова Текст: Екатерина Юркова
Фото: Максим Субботин Фото: Максим Субботин
Мне нравится!

В Муниципальном объединении библиотек Екатеринбурга задумали новый интересный проект, приуроченный к Году театра в России — «После спектакля». Вчера состоялась первая встреча с актерами и постановочной группой спектакля «Вишневый сад» Екатеринбургского театра юного зрителя. Тема ее звучала так: «Вишневый сад: как не зарубить классику в новом прочтении?»

Проект «После спектакля» предполагает серию встреч в формате паблик-ток, где зритель общается с создателями сценических постановок: режиссерами, драматургами, актерами, танцовщиками, художниками и другими театральными деятелями. Принять участие и задать свои вопросы могут все неравнодушные к культурной жизни Екатеринбурга: любители театра, профессионалы сцены, критики, студенты творческих профессий.

В первой встрече участие приняла постановочная группа спектакля «Вишневый сад» Театра юного зрителя: режиссер, лауреат Государственной премии России Анатолий Праудин; композитор Александр Жемчужников; художник по костюмам Ольга Гусак и задействованные в постановке артисты: народная артистка России Светлана Замараева, Алексей Журавлев и Мария Викулина.

В процессе разговора участники затронули множество интересных тем: от мотивации персонажей «Вишневого сада» до христианских мотивов в творчестве Антона Павловича Чехова.  Подробности — в нашем цитатнике.

Каким было ваше первое впечатление о театре?

Мария Викулина:

– Я родилась в театральной семье и поэтому не помню свое первое впечатление о театре. Наверное, меня туда привели или, может быть, даже принесли (смеется). Но первая осознанная встреча связана с Екатеринбургским театром юного зрителя. Помню, как смотрела спектакли и за кулисами, и в зале как зритель. А когда мне было 14 лет, меня пригласили в спектакль «Стойкий оловянный солдатик», где режиссером был Вячеслав Кокорин. С тех пор что-то в меня и попало.

Алексей Журавлев:

– В семь лет мама привела меня в театральный кружок, хотя до этого я ходил в бокс, плавание. Занятие театральным искусством меня зацепило, заинтересовало. Это была первая встреча с любительским театром. А с профессиональным театром столкнулся уже лет в 16-18. Я родился не в Екатеринбурге, а в Иркутской области, и наш коллектив поехал на спектакль в Иркутский драматический театр имени Николая Охлопкова, где поставили пьесу «Хорошее убийство». Ее написал Вячеслав Кокорин. Позже я пошел к нему учиться, потому что мне постановка понравилась.

Светлана Замараева:

– Я родилась в семье военнослужащего и выросла в лесу. Потому до поступления в театральный институт в театре ни разу не была. Но в вузе нам велели ходить на спектакли, чтобы смотреть, как играют артисты. И хоть бабушка меня с малых лет приучала смотреть телеспектакли и театральные журналы, но посыл живой постановки в драматическом театре оставил во мне лишь разочарование. А потом я как-то привыкла.

Анатолий Праудин:

– Мне года в три показали лисий хвост оторванный, который пах пылью и пудрой. С тех пор я и заболел театром.

Александр Жемчужников:

– У меня в детстве театра не было, музыки тоже не было.

Ольга Гусак:

– До одиннадцати лет я жила на Кавказе, в Баку, и все мои самые ранние детские впечатления связаны именно с этим городом. Я помню, что мы с классом пошли в местный Театр юного зрителя. В спектакле роль главного пионера-мальчика играла девушка. Я смотрела, сопереживала главным героям, но только до того момента, пока актриса ни положила руку на спинку стула и я ни увидела длинные, ярко накрашенные красным лаком ногти. Это меня потрясло: сразу весь образ рухнул, и пионерская судьба перестала интересовать.

О чем пьеса «Вишневый сад?

Анатолий Праудин:

– Я обратил внимание на то, что в пьесе два места действия — детская и кладбище. Это почему-то сильно напрягло и взволновало мое воображение. В таком конфликте или диалоге «детская и кладбище» возникло соотношение огромного стола и маленькой, почти кукольной гостиной под ним. На столе — кладбище.

Детская — это не только сюсюканье, но и поиск сути, чистоты и правды, которая, как оказалось в итоге, движет всеми персонажами так, что они не могут сойти с этой дистанции даже вопреки себе. На первый взгляд кажется, что они идут в странном направлении. Только потом мы начинаем понимать, что оно — единственно верное. Таким вот поиском «чистого хода» и стала задача каждой сцены, в которой, как в капле воды, должна отражаться суть спектакля. Это сложно, потому что Чехов — богослов. И богословие у него разлито во всех рассказах и пьесах.

Нужно понимать, что Антон Павлович в детстве пел в церковном хоре и знал, что такое литургия. Его пьесы по законам литургии построены. И вот эти составляющие: детская, кладбище, литургия стали складываться в ощущение темы, и именно поэтому у нас темное начало и радостный финал. Формулировать саму тему не буду, потому что сформулировать значит убить, я и артистов не мучал точными формулировками. Мы просто долго говорили об этих составляющих, вели этюдную работу. В ней накапливались те ходы, которые артистами разрабатывались в ролях.

Светлана Замараева:

– «Вишневый сад», как и остальные произведения Чехова, — это поиск духовных ценностей. Их мы искали во всех этюдах, автоматически получая ответы на вопросы о жизни, смерти, совести, истине. О таких вечных размышлениях и есть пьеса.

Как ставили «Вишневый сад» на сцене Театра юного зрителя?

Анатолий Праудин:

– В нашей пьесе вишневый сад совсем не погиб, потому что он — не деревья и не география. А то, что все деревья рано или поздно погибают — это факт. Даже если их не вырубят, в один прекрасный день деревья сами упадут. Мы же все смертные, и даже деревья смертные. А вот вишневый сад как составляющая человеческого духа — нет. И до него ни один Лопахин не доберется, но с тем условием, что такой вишневый сад в человеке действительно есть.

Для нас корневой загадкой в этой истории было «Почему Раневская не соглашается на план Лопахина». Это на самом деле очень сложный вопрос. Почему не оставить ему все дела и уехать в Париж, чтобы получать там дивиденды. Когда нам стало понятно, что иначе было невозможно, ведь необходимо войти в пространство настоящего страдания, отмучиться, очиститься, принести жертву. И когда такая задача превратилась из умозрительной в естественную, тогда мы решили, что начали что-то понимать. Хотелось сказать, что иногда нужно поступать вопреки здравому смыслу, вопреки меркантильности, и на самом деле такие поступки — единственно добродетельные.

Александр Жемчужников:

– При написании музыки к спектаклю я отталкивался от мыслей и идей Анатолия Аркадьевича, к тому же, мы всегда ориентируемся на имеющееся пространство и задачи. А у нас они были сформулированы как детская комната, кладбище и шум времени. Держа их в голове, я пытался не просто писать театральную музыку, но и реализовывать идею, что мелодия должна быть интересна не только в данном контексте постановки. А позже и сам поймал в этом свой кайф. Было написано очень много музыки, часть ее даже не вошла в спектакль.

Когда мы подбирали музыку к детской, мне хотелось сымитировать мелодию европейской детской игрушки. Она в итоге у нас и зазвучала. Второй образ — это кладбище и отражение времени, у нас это решено как монотонный гул.

Ольга Гусак:

– Как уже сказал Александр, все задает режиссер. Стилистическое направление спектакля всегда рождается в первоначальных обсуждениях. В данном случае по костюмам была следующая задача — соблюсти классический стиль того времени. Дальше мы работали с каждым персонажем по отдельности. Костюмы мы делали с октября по март. Для костюма Раневской находили французские журналы мод начала века и брали оттуда выкройки, слегка редактируя.

Как вы подходили к созданию образа Любови Раневской?

Светлана Замараева:

– Я не хотела играть эту роль, потому что персонаж похож на Елену Кручинину из пьесы «Без вины виноватые». Может быть, Чехов был под влиянием Островского, потому что весь текст буквально повторяется. Например, Кручинина говорит: «Слишком много волнения я испытываю; здесь все напоминает мне мое печальное прошлое», а Раневская: «Если бы снять с груди и с плеч моих тяжелый камень, если бы я могла забыть мое прошлое!», у Кручининой умирает сын Гриша и у Раневской умирает сын Гриша.

Сценография в постановках тоже похожа. Если для зрителя «Без вины виноватые» и «Вишневый сад» визуально разные, то для меня как для актрисы способ существования в них одинаковый. Потому что пространство для меня решено образно и условно. Именно в этом была большая сложность, мне хотелось оторваться, было неинтересно и плохо. Но в какой-то момент я поняла, что получается — Кручинина играет Раневскую. Это же актерское счастье, когда не надо сопротивляться новому персонажу. Артист сдает свою роль после того, как проходит премьера. Сезон прошел, и сейчас я начинаю понимать вкус Любови Андреевны как героя. Мной было сделано много открытий, и это подстегивает и радует.

Вообще каждая роль — это размышление. Вектор актерской профессии все равно направлен на изучение мира своего внутреннего, а не внешнего. Поэтому то, что я вместе с режиссером стараюсь поразмышлять над Любовью Раневской, все равно становится и размышлением над моим отношением к жизни, расставлением акцентов.

С Анатолием Аркадиевичем мы думали над персонажем Раневской в одном ключе. К тому же он позволял нам работать в этюдах для того, чтобы попробовать разные ракурсы видения. Мне вот казалось, что Любовь Андреевна должна обязательно говорить по-французски, что она хотела забыть всю свою жизнь, чтобы даже звук родной речи не напоминал ей о прошлом. После третьего-четвертого этюдов и режиссер сказал: «А что, если Раневская начнет говорить по-французски…».

Существует такой стереотип, что и Любовь Андреевне, и Леониду Андреевичу все равно. Будто они инфантильны и витают в облаках. На мой взгляд это совсем не так. И если переводить фамилию с польского, то Раневская значит ранняя, то есть появившаяся раньше времени. Она живет в несколько ином пространстве, в которое попала через страдания. Нравственные общечеловеческие ценности не похожи на ее ценности, здесь нужно выше смотреть. Как говорил Чехов: «Взгляд на небеса — это уже полдела». Раневская сознательно идет на жертву, это не вынужденный шаг.

Как вы подходили к созданию образа Ани?

Мария Викулина:

– Мы не делали Аню ребенком. Она очень серьезная девушка с четкими ориентирами в жизни, она знает, чего хочет. Да, ей страшно идти во что-то новое, но у нее есть, за кем идти. Ее детскость и легкость обусловлены возрастом, тем, что есть надежда на светлое будущее, на счастье, на то, что все будет хорошо. Это искренняя вера, и я в этом с ней согласна. Мне изначально не хотелось, чтобы она была неадекватной мечтательницей, думаю, в ее случае все гораздо более жизненно и глубоко.

Насколько актуальны пьесы Антона Чехова?

Светлана Замараева:

– Ни у одного драматурга нет такого количества размышляющих героев. Они все христиане, интеллигенты — и все мучаются. У нас четырехчасовая «Чайка» шла 17 лет. Мне кажется, это само за себя говорит. Чехов дает возможность во время одной короткой сцены поговорить буквально обо всем: о жизни, о вселенной.

Какой вопрос вы бы хотели задать Чехову?

Алексей Журавлев:

– Я бы извинился перед ним. За то, что не так часто позволяю себе глубже думать, не так живу душой, как мог бы жить. Для меня Антон Павлович — прежде всего, душа. Очень просто утром встать и улыбнуться себе в зеркало, но порой просто не хочется к нему подходить, а Чехов говорил — надо.

Светлана Замараева:

– Тех дам, которые очень любили Чехова, еще при его жизни называли «антоновками». Я себя тоже к ним отношу, потому, наверное, просто влюбленно бы на него смотрела или сказала бы: «Как я вас люблю!» Он же удивительный человек: скромный, интеллигентный, с потрясающим юмором, с таким уважением относящийся к людям. Мне очень интересно, как он отнесся бы к нашему спектаклю. Он же очень переживал за те постановки, которые не удавались, и говорил Станиславскому, что тот зарубил «Вишневый сад».

Анатолий Праудин:

– Я бы даже близко к нему не подошел, так как очень бы нервничал.

Александр Жемчужников:

– Если бы завязалась беседа, то поговорил бы с Антоном Павловичем о музыке. Спросил, как ему мой любимый Россини или Вагнер.

Ольга Гусак:

– Моим интеллектуальным образованием занимался папа, который был германофилом. Вроде бы немцы тут и ни при чем, но последняя фраза Антона Павловича перед смертью была на немецком языке. Папа обожал Чехова. Выражалось это не только в том, что дома у нас стояли его книги, которые я читала с раннего детства, а в том, что даже в быту он иногда пробрасывал целые фразы из произведений Антона Павловича. Он мог открыть томик писателя и с любого места начать диктовать мне фразы, чтобы я грамотно училась писать по-русски. Если бы у меня была возможность встретиться с Чеховым, то я ему эти истории рассказала бы. Мне кажется, что ему было бы приятно. Ведь, когда Чехова однажды спросили: «На сколько, по вашему мнению, ваши произведения вас переживут» — он, по-моему, дал восемь лет.

Мария Викулина:

– Я посидела бы рядом с ним и помолчала.

поделились
в соцсетях


Комментарии пользователей сайта

Комментариев пока нет, оставьте первый комментарий.

Оставьте комментарий

Добавить комментарий

Официальный сайт Управления культуры
Администрации Екатеринбурга

Новости
Диалог
Арт-терапия
Афиша
Места
Прямая линия
Управление культуры
База тегов