Поиск по сайту

01 Марта 2019

Василий Сенин: «Пространство «Щелкунчика» для меня – это Гофман, мое свидание и путешествие с ним»

Интервью с режиссером премьеры в ТЮЗе


Мне нравится!

15 марта в Екатеринбургском театре юного зрителя – премьера сказки «Щелкунчик». Мы поговорили с режиссером Василием Сениным о том, сколько в этом спектакле Гофмана, Чайковского и челленджа постановщика, а также о Дроссельмейере как учителе, необходимом для рождения Художника.

— Когда вы приезжаете как приглашенный режиссер, думаете ли вы о контекстах городской и театральной жизни, в которых создаете спектакль?

— Это невозможно игнорировать. Впервые я оказался в Екатеринбурге год назад, благодаря приглашению театра на постановку. Я помню свои впечатления. Была весна, и мне понравилось, как просто общаются люди: я увидел в этом много свободы! Даже чиновники показались мне совершенно иными, чем в Москве: умеющими свободно и просто выразить свое мнение, что, по нынешним временам, уже редкость. Город сильный, умный, со своей системой ценностей и своим ритмом жизни.

Заметил, как ваш город обходится со своим, пусть не очень большим, по сравнению, например, с Санкт-Петербургом, культурным наследием. Мне нравится, как Екатеринбург осознает свое положение в ментальном хаосе нашей действительности и понимает роль, которую он играет в этой стране де юре и де факто.

— Список поставленных вами спектаклей в России и за рубежом огромен, но в нем не так много детских постановок. Как вы почувствовали, что созрели для работы с детской аудиторией и стало ли это для вас как для режиссера вызовом?

— Для меня постановка «Щелкунчика» в Екатеринбургском театре юного зрителя своего рода челлендж: я посмотрел спектакли театра и понял, что дети — довольно агрессивная публика, и если им скучно, они не скрывают этого. Я решил протестировать себя. При постановке детского спектакля сталкиваются мое видение театра и юный, антихрупкий (модный и тем не менее очень точный неологизм Нассима Талеба) зритель, который бескомпромиссен в непосредственности восприятия.

— В каких отношениях вы находитесь со взрослым зрителем? Насколько для вас важно попасть в него, получить одобрение?

— Судя по активному зрительскому вниманию к моим спектаклям, все складывается достаточно хорошо. Мне это помогает, потому что по природе я интроверт, и в какой-то мере сам театр стал для меня испытанием. Я сначала учился в Петербурге на актера и понял, что это не мое, мне интереснее придумывать спектакли, чем играть в них. Я уехал в Москву и поступил в ГИТИС на режиссуру. В 19 лет что-то во мне разглядели, за что огромное спасибо моим педагогам. Театр для меня с годами стал своеобразной формой диалога с обществом, и мне приятно, что люди меня понимают, что мои фантазии и рассуждения им интересны. Так как для меня эта связь очень важна, я ценю ее больше корпоративных правил театрального синдикализма.

Для меня важны тишина во время спектакля и аплодисменты, которые звучат после окончания действия.  Возможно, это кому-то покажется просто и грубо, но театр, даже самый утонченный – грубое искусство, созданное для интеллектуального, но развлечения и отвлечения. Иногда это отвлечение способно сдвинуть зрительское отношение к действительности и открыть что-то новое в понимании мира. Но и тогда Арлекин остается всего лишь Арлекином.

Мне зрительское внимание дает ощущение причастности к миру, которое другие люди, наверное, получают через иные вещи. В этом чуде единения сознаний и есть магия театра. И несмотря на эти чудеса, театр – очень токсичная вещь, и мне страшно думать, что я буду заниматься театром всю свою жизнь – многим моим коллегам это кажется логичным: если выбрал путь режиссера, ты должен пройти его до конца и умереть режиссером (смеется). Для меня это мнение – проявление страха перед собственными возможностями, потому что жизнь одна, и мы не можем ограничивать свои желания или увлечения, иначе мы себя калечим.

— Давайте поговорим о предстоящей премьере – спектакле «Щелкунчик». В недавнем интервью Римас Туминас сокрушался о том, что современные режиссеры читают книгу (литературную основу) один раз и сразу начинают искать ответ на вопрос «А где здесь я?». Чего в вашей постановке больше – Гофмана или вас?

–  Критерий, что такое Гофман или любой другой автор, – в видении режиссера. Это его ответственность и право. У каждого свой ритм сердца и скорость восприятия. Невозможно никого улучшить. Мой учитель Петр Наумович Фоменко говорил, что не нужно ставить букву автора, а нужно искать дух автора. Например, об одном из самых знаменитых его спектаклей «Пиковая дама» по Пушкину все говорили: «Какой прекрасный Пушкин! Как Фоменко видит Пушкина!» В самой формулировке утверждалось что Фоменко читает Пушкина иначе, чем другие люди. Именно своим «искусством читателя» режиссер и ценен. Возможно, это единственный аспект, который превращает работу режиссера в искусство и хоть как-то приближает ее к работе актера – абсолютного властелина театра. Все остальное в моей профессии, в сущности, ремесло. Кто сколько раз должен смотреть в книгу, чтобы что-то понять, вопрос индивидуальный. Возможно, если я доживу до возраста Туминаса и театр останется центром приложения моих душевных сил, чего, честно говоря, я сам себе не желаю, мне откроются иные, более универсальные истины.

Для моей личности пространство спектакля – это, конечно, не я, это Гофман, мое свидание и путешествие с ним. Гофман для меня – это текст – все, что от автора осталось. Как писал Жак Деррида, «нет ничего вне текста». Текст — это внешний раздражитель, который вызывает в человеке мысли и решения. Или не вызывает, тут текст тоже не виноват, особенно в театре, особенно в современном театре, который стремится утвердиться как самостоятельное визуальное искусство, имеющее свой нарратив. Текст – это и скафандр, и космос, который, воздействуя на нас, рождает новый текст. Зритель всегда будет сравнивать спектакль с той суммой знаний и представлений об источнике текста, которыми он успел обзавестись. В них мы совпадаем или нет. Для меня спектакль так и останется произведением Гофмана, я не могу раствориться в собственной фантазии и отождествить себя с ней. Этим искусство отличается от безумия.

Важно, чтобы спектакль и для меня, и для зрителя, особенно для ребенка, стал осознанным шагом в развитии сознания. Большим, маленьким — это уже как получится. Наше сознание развивается всю нашу жизнь, это энергия без точки покоя. Вопрос, в какую сторону. Эстетика — очень важный критерий этого развития. Поэтому, когда меня спрашивают, не хочу ли я поставить традиционного Чехова или Гоголя, я улыбаюсь, так как вспоминаю не общепринятые и поэтому в чем-то пошлые постановки, оправдывающие ожидания развлечения, а, например, величайший труд Алвиса Херманиса в «Шаубюне» по пушкинскому «Евгению Онегину». И я не уверен, что какой-либо театр в России сегодня может себе позволить художественную реконструкцию такого уровня.

Откуда идет классическая традиция и чем классический балет «Лебединое озеро» по сути отличается от «Лебединого озера» Матса Эка? Возможно то, что мы сегодня называем классикой, более понятно, удобно и это не нужно осознавать, не нужно обдумывать самостоятельно? И то, что было традицией позавчера, сегодня становится просто жвачкой. В стране с огромной сетью театров для детей с государственной финансовой поддержкой надо, чтобы спектакли учили гармоничному восприятию полифонии жизни, чтобы с их помощью ребенок понимал, что мир – это многообразие версий и осознанная свобода выбора. Теперь вы понимаете, почему многие меня считают неудобным максималистом?

Когда я работаю, мне хочется ото всего закрыться и не видеть того, как это делалось до меня. Предыдущий мой спектакль «Обыкновенное чудо» тоже был испытанием и для меня, и для артистов. Сейчас он идет с большим успехом в Волковском театре в Ярославле (Российский театр драмы имени Федора Волкова. – Прим. ред.). Сначала казалось невозможным его поставить, потому что уже был фильм с тотальной популярностью, с определенными интонациями и артистами, образ, который увяз в коллективной памяти. Но мы нашли совершенно другое видение этой всем известной истории. Свое, авторское видение. И нас услышали. Слова живут дольше людей, они пластичнее, их смысл богаче подобранных интонаций. Единственный способ дышать в этом космосе смыслов и вариаций – принять себя. Цитируя Булата Окуджаву, одного из любимых авторов моего мудрого и ироничного учителя, – каждый пишет, как он дышит. А сам Петр Фоменко говорил: «Кто талантлив – вскрытие покажет».

— О чем ваш гофмановский «Щелкунчик»?

— Это сон. «Рождественский сон Мари Штальбаум». Это история про особенного ребенка, девочку Мари. Родителям очень сложно найти с ней общий язык, потому что они не понимают, как относиться к ее фантазиям. И девочка строит свой мир во снах из сказок своего крестного. Мне очень важно, чтобы этот спектакль увидели дети, которые любят мечтать. Мне хочется, чтобы они поняли, что имеют право быть собой. И в этой очень красивой сказке много рассказано о мире фантазий. У Мари он прекрасный и в чем-то страшноватый.

Наблюдая за ним, начинаешь понимать: если бы у всех людей мир был причесанным, нормальным, сколького бы мы лишились! Что, если бы мир Тима Бёртона был «нормальным»? Мне хочется, чтобы после спектакля в ответ на вопрос «А про что это было?» ребенок задумался. Это будет означать, что у нас все получилось.

Была такая замечательная фраза в фильме «Ирония судьбы», когда главную героиню спросили, кем она работает, и она ответила: «Учительницей. Я учу детей думать». «Щелкунчик» — очень неоднозначный текст-размышление о человеческой природе. Причем очень отстраненное и холодное, хотя и оперирует сказочными символами. Есть вопросы, для ответов на которые нужны сказки, которые позволят им остаться вопросами. «Щелкунчик» — сказка, фантазия, сон, и каждый в нем видит свой собственный смысл, объединяет всех только сюжет. Девочка настолько была уверена в себе и своем видении мира, что ее любовь этот мир изменила. «Щелкунчик» – о вере в себя, поэтому это рождественская сказка.

— Для вас в «Щелкунчике» важен вопрос взаимоотношений родителей и детей, темы доверия и принятия. Насколько остро вы чувствуете конфликт между людьми своего поколения и современными детьми?

– Мое поколение – это люди, которые помнят пионерский значок, пережили великий передел 90-х и уже сами стали родителями. Мы менялись вместе с миром, которым менялся, как вода. Мы научились растворятся полностью и принимать любые формы. Мы можем пойти на любую сделку с собственной совестью, поэтому вода никогда не заблудится в океане. В нас есть и бездны, и мелководья.

Мы сохранили себя, потому что менялись, а теперь пришло поколение наших детей и более младших ребят, которые родились уже в России, а не в государстве, название которого – аббревиатура. Они не помнят, что может быть совсем иначе, а мы помним, даже те, кто не способны или не хотят видеть схожесть витков истории. Мы хотим своим детям дать все, хотим быть непохожими на своих родителей, ведь мы в детстве были предоставлены в большой степени самим себе. Мы никогда не дадим своим детям той свободы, которая была у нас. Из страха за них, из-за понимания цены этой свободы. Мы понимаем, что наш земной век дошел до половины и по Данте, и по продолжительности жизни в современном обществе, что мы выкормили новое поколение и теперь должны им что-то дать. Ценное, в нашем представлении. И вряд ли это свобода. Мы, конечно же, поколение Авраамов, с непоколебимой верой в себя и свое представление о Добре и Зле, и наших детей спасет от нас только Бог и мировая культура.

Художник всегда находится по ту сторону добра и зла. Я иду вместе с обществом, в котором живу, но с краю, и мне нравится высказывать свое мнение. В нашем спектакле замечательная артисты Олеся Зиновьева и Илья Скворцов играют современных благополучных родителей. У них все хорошо: дома огромная елка и куча подарков, накрытый стол — идеальный мир, а дети со своими фантазиями в этот идеальный мир не совсем идеально вписываются. И я надеюсь, что наш «Щелкунчик» может быть полезен таким родителям, потому что многие взрослые воспитывают особенных детей, похожих на Мари, и не понимают их, считая врунами или того хуже. Может быть, после спектакля они придут домой и станут относиться к своим детям более внимательно… 

—Дроссельмейер — единственный взрослый, который принимает Марию?

— Да, он, конечно же, видит в ней индивидуальность. Меня очень любят дети, потому что я не отношусь к ним как к детям и веду себя с ними осторожно. Федор Достоевский писал, что, когда ребенку исполняется пять лет, с ним уже все ясно. В самых очаровательных карапузах уже видна личность со всеми вытекающими последствиями. Мы же ко взрослым людям не относимся с придыханием, мы понимаем, что перед нами человек, который может любить или убить, дружить или предать. То же самое с детьми.

Именно так ведет себя Дроссельмейер с Мари. Поэтому он и придумывает эту сказку про принцессу Пирлипат, которая сделала другой выбор, — зачем ей урод, если она красавица-принцесса, — что понятно, правильно по житейской логике. У Мари в сказке к крестному куча претензий: почему он молчал, почему мышей не прогнал. И здесь «Щелкунчик» становится своего рода «педагогической поэмой». Мне кажется, что педагог и должен создавать ситуацию выбора, толкать в нее. И в то же время он должен понимать, что у того, кого он толкает, лишь рост маленький, а в остальных смыслах это такой же человек, который может повернуться и дать сдачи или закрыться навсегда.

– Мне всегда Дроссельмейер казался очень страшной аллегорической фигурой: он воплощал собой идеи времени, смерти…

– Это если со стороны Мари смотреть. Для меня такими дроссельмейерами стали люди, которые очень сильно изменили мою жизнь. В свое время для меня они были гигантами, титанами.

– Назовите, пожалуйста, их имена.

– В первую очередь таким учителем для меня был Петр Наумович Фоменко, хотя сейчас вокруг его имени возникает множество спекуляций. Не хочется становиться дитем лейтенанта Шмидта. Валерий Николаевич Галендеев, великолепный режиссер и педагог по сценический речи, он работает в петербургском Малом драматическом театре – Театре Европы и создает спектакли вместе с Львом Додиным. Алла Михайловна Сигалова — мой учитель из ГИТИСа, режиссер, известный хореограф. Сергей Васильевич Женовач даже внешне, на мой взгляд, похож на гофмановского героя, мой педагог по режиссуре, который четыре года кропотливо и терпеливо учил меня этому ремеслу.

— Получается, ваш «Щелкунчик» – о становлении художника в широком смысле.

— О становлении личности. Я не считаю, что творческая энергия проявляется только в художниках.  Для взрослых в этой сказке – намек: представьте на секундочку сны своих детей. «Щелкунчик» — это всегда сказка, размышление, праздник, волшебство победы добра над злом. Зритель, который придет за развлечением, найдет красоту, приключения Мари и Щелкунчика, увидит войну с мышами, оживающих кукол. Для людей, которым интересно размышлять, спектакль позволит поразбираться, где грань добра и зла в детском сознании.

— Современные дети, действительно, другие люди. Какие средства театральной коммуникации вы используете, чтобы достучаться до них?

— Я долго думал о том, какие должны быть костюмы и декорации, о том, существует ли некий фильтр в головах детей и как его пройти. Потом понял, что не буду отказываться от своих принципов и стилистических особенностей своего видения театра. Для меня очень важно привить юному зрителю эстетику театра, показать ему, что театр – это не имитация реальности. Спектакль — это воздух, особенный язык символов, требующий размышления. Театр не должен копировать бытовые формы мира, к которым, порой, гораздо больше вопросов, чем к условным (смеется). Поэтому «Щелкунчик» решен достаточно нетрадиционно, но елка будет настоящая.

В команде создателей спектакля много интересных людей. Они – полноценные соавторы. Художник Ольга Никитина, известная своими постановками в Москве. Помимо традиционного театра, она автор нескольких очень известных иммерсивных спектаклей «Черный Русский» и «Зеркало Карлоса Сантоса». Высококвалифицированные профессионалы, композитор Александр Жемчужников и хореограф Анна Еременко, с которыми я познакомился в этой работе. Все рождается в живом потоке, и мне кажется, что будет очень любопытно.

— Как у вас складываются отношения с труппой?

— Я впервые работаю с Екатеринбургским театром юного зрителя. Считаю, мне очень повезло, потому что артисты очень хорошо владеют острой формой, они прекрасные сторителлеры.

Мари в нашем спектакле исполняет молодая актриса, у которой этот сезон первый — Мария Колчанова. Я ее видел на сцене в других ролях, но эта роль у нее главная, и репетирует она ее очень трепетно. Щелкунчика играет артист Павел Поздеев, у него много главных ролей, он известен публике и обладает удивительной работоспособностью. Мышиного короля играет Сергей Молочков. Его лицо, может, и не увидят, под масками семиглавого персонажа, но его неповторимую пластику, конечно узнают. Прекрасные актеры Илья Скворцов и Олеся Зиновьева исполняют маму и папу, они же – короля и королеву. Они создают тонкий партнерский лирико-комический дуэт.

Хочется отметить Ольгу Медведеву, которая ведет огромную сцену, одновременно играя массивы достаточно сложного гофмановского текста и параллельно существуя в сложном хореографическом рисунке с другими артистами. В спектакле есть большие дистанции и короткие. В этом жанре короткие дистанции – сложная технологическая задача, требующая и мастерства, и сочетания слуха и чувства ритма. Как трюк в цирке. На мой взгляд с этим мастерски справляется Сергей Монгилев.

Елена Стражникова нашла в роли Мышильды свою историю, она удивительно органично чувствует грань трагического и комического жанров. Борис Зырянов, который играет роль Дроссельмейера, — очень тонкий артист, его игра способна передавать оттенки гофманского текста. У него очень сложная роль. Вообще играть сказочника, как играть философа — вызов. Также в спектакле занята замечательные актрисы старшего поколения Любовь Иванская и Марина Егошина. Они удивительно самоотверженны на репетициях.

Всего в спектакле заняты 23 профессиональных артиста, находящиеся в прекрасной форме и постоянном тренинге. Они осваиваются в художественном пространстве новой работы с вниманием, работают с конструктивом костюмов и сложных масок, с внушающей уважение подробностью и точностью. Зритель увидит легкость движений оживших игрушек и мышей в исполнении Марии Викулиной, Алеси Маас, Таисии Гангур, Данила Кондратенко, Никиты Куляшова, Дарьи Большаковой, Александры Протасовой, Даниила Андреева, Василисы Борок, Сергея Тиморина, Алексея Волкова и Максима Галкина, не подозревая что технологически это очень сложные костюмы. Их актерское смирение меня восхищает, такое отношение к собственному труду больше свойственно европейскому театру: понимание сути, умение раствориться в идее спектакля, найти энергию своего существования в замысле, не выпячивая собственное я. Это очень ценно и редко.

поделились
в соцсетях


Комментарии пользователей сайта

Комментариев пока нет, оставьте первый комментарий.

Оставьте комментарий

Добавить комментарий

Официальный сайт Управления культуры
Администрации Екатеринбурга

Новости
Диалог
Арт-терапия
Афиша
Места
Прямая линия
Управление культуры
База тегов