Поиск по сайту

11 Июня 2019

Григорий Лифанов: «Для меня важно держать честную интонацию»


Фото: Татьяна Доукша Фото: Татьяна Доукша
Мне нравится!

Подошел к завершению очередной творческий сезон в Екатеринбургском театре юного зрителя, которому была посвящена третья глава нашего проекта «Феномены театральной жизни». В ней, главным образом, говорили внешние эксперты и, в основном, о прошлом театра. Конечно, настоящее нас интересует не меньше. О нем мы поговорили с художественным руководителем, возглавляющим ТЮЗ последние полтора года, Григорием Лифановым. Как нам кажется, разговор получился очень откровенным.

— Григорий Алексеевич, закончился театральный сезон, совсем скоро ТЮЗ отметит свое 90-летие. Каким вам видится театр сегодня? Каким, по-вашему, он должен быть?

— История Театра юного зрителя насчитывает 90 лет, и мы понимаем, что за это время у него были и взлеты, и периоды затишья, творческого накопления. Каким должен быть театр сегодня? Точный рецепт исключен – ведь мир стал за эти 90 лет еще нестабильнее, еще подвижнее. Я предпочитаю избегать точных определений – театр экспериментальный, театр зрительский. Для меня хороший театр – это, прежде всего, команда творческих людей. И на сцене, и за кулисами. Команда, умеющая слушать, слышать и понимать зрителя. Театр не может быть без зрителя. И нередко мы сталкиваемся с тем, что театр, высоко ценимый критиками на фестивалях, далек от театра, который любим зрителями. И наоборот.

Значит ли это, что авторские, фестивальные спектакли нам не нужны? Ни в коей мере! Но если твоя аудитория – ты сам и несколько твоих друзей, и твое творческое высказывание интересно только им, странно творить в театре, где в зале 700 мест. И каждый день этот зал должен быть заполнен. Зритель голосует рублем — идти ему на спектакль или нет. Потому отправная точка для меня как для художественного руководителя — творческая атмосфера внутри театра, которая позволила бы создать спектакли, волнующие этих 700 человек. Чтобы у нас были очереди в кассу и раскупались билеты не только на премьерные спектакли.

Я абсолютно не авторитарного типа руководитель, но командный человек. Поэтому и ценю высоко людей команды – неравнодушных, для которых важен этот дом, коллектив, процессы, которые здесь происходят, и результаты, которые здесь рождаются. Такая команда не формируется за полгода или год. Это поступательное движение, которое определяется стратегией развития театра. Могу сказать, что совместно с учредителями мы ее разработали, приняли и защитили.

Меняется вся структура театра. Для того чтобы мы смогли оценить качество работы ТЮЗа сегодня, нам нужно прожить какое-то время и подвести итог через два-три года. Сейчас мы работаем очень интенсивно, есть у нас и долгосрочное планирование — до 2023 года расписан график постановок и их режиссеров. Под давлением обстоятельств в стратегии наверняка будут изменения. Но, по крайней мере, на год вперед мы точно знаем, как в нашем театре будут развиваться события.

Находясь в поисках названий спектаклей для зрителя, мы отвечаем и на волнующие нас вопросы. У нас в актерской труппе почти 50 человек. И каждый из них – личность. Яркая, уникальная, неповторимая. Очень хочется, чтобы у всех была возможность реализоваться, использовать свое право личного творческого высказывания.

Только так, в команде, на мой взгляд, мы можем эффективно реализовать, если хотите, миссионерскую задачу Театра юного зрителя, которая определяется очень точно слоганом «С детства и на всю жизнь».

– Как вы относитесь к экспериментам в театре? Что для вас эксперимент и какое место будет отдано в ТЮЗе таким постановкам?

– Знаете, я много езжу по стране и зарубежью, наверное, видел достаточно много постановок как на театральных сценах, так и в рамках семинаров, лабораторий. Немного настораживает, что само понятия «экспериментальная постановка» стало похоже на сарай, в который несут все, что по дороге нашлось. Любой гвоздь – лишь бы форма непривычная. А нужно искать новое слово, новую логику, новые темы для исследования, которые мы, возможно, упускаем.

Я поддержу любой содержательный эксперимент. Режиссеры, с которыми мы сотрудничали в течение прошедшего сезона, не традиционалисты, предлагают зрителям очень интересную форму, но при этом насыщают ее живым, современным содержанием. Сергей Землянский и его постановка «Кот в сапогах» – это не только новое освоение жанра, но и абсолютно понятная сегодняшнему зрителю история, одинаково узнаваемая и детьми, и родителями. Кроме того, работа с Землянским продемонстрировала космические возможности нашей труппы, повысила ее тонус. Наши актеры не просто конкурентоспособны – они могут все. Зритель выходит после спектакля и спрашивает, не взяли ли мы для него танцовщиков из «Провинциальных танцев».

В «Сказке о потерянном времени» (Постановщик – Григорий Лифанов. – Прим. ред.) мы пошли по пути исследования жанра советского музыкального спектакля. И это тоже был эксперимент, по крайней мере, для меня. Благодаря ему мы переформатировали звукоцех и музыкальное направление в театре.

Мы осваиваем малую сцену, которую с удовольствием предоставляем молодым талантливым режиссерам-экспериментаторам. Для нас это еще и пространство той «взрослой» перспективы, которую должны видеть и находить в нашем театре сегодняшние подростки, старшеклассники, студенты. Нужно, чтобы, взрослея, они понимали — ТЮЗ растет вместе с ними. И, расставшись с детством, они не расстанутся с любимым театром. А артисты ТЮЗа не будут искать «взрослый» репертуар для себя в других театрах.

Эти задачи мы сегодня и стремимся решить. Ничего не внедряется кнутом или приказом – необходим эволюционный путь.

– На сегодня у ТЮЗа есть стратегия развития. Как бы вы определили, от какого состояния к какому театр движется? Что важно не потерять на этом пути?

– Сейчас мы находимся на этапе транзита, то есть переходим из одного состояния в другое. Сегодня важно сформировать в театре устойчивое ощущение созидательной внутренней творческой энергии.

Прежде, чем согласиться стать художественным руководителем Екатеринбургского театра юного зрителя, я изучил, чем он жил последнее десятилетие. И я бы не сказал, что у меня сложилось стопроцентное понимание того, каким он был. Нет, строгой художественной идеи я не увидел. Миссия понятна, а вот что касается линий направления – нет.

Для меня художественная идея – это прежде всего, повторюсь, внутренняя атмосфера, взаимопонимание, когда актеры чувствуют, что они нужны, важны, что о них думают при распределении ролей и выборе репертуара, что они играют на полный зал, то есть нужны зрителю. А во что идея трансформируется, станет ли период, в которым мы сейчас живем, периодом расцвета или периодом простого поступательного развития — покажет время.

— У вас есть критики, мнению которых вы доверяете, по совету которых что-то меняете в готовом спектакле?

— Нет. Я псих-одиночка (Улыбается. – Прим. ред.). Критики ведь очень субъективны в своих оценках. Они не те люди, для которых мы делаем постановки, и это мне кажется очень важным посылом. Я вообще стараюсь не общаться с критиками.

— Вы сами для себя самый страшный критик?

— Да, вы правильно подметили. Выходит спектакль, а я его даже смотреть не могу. Когда сидишь и смотришь свою постановку в зрительном зале, это самая страшная и невыносимая мука. Когда ты сидишь рядом со зрителем, твоя критическая оценка поднимается до невероятных пределов. Мне никакой критик не скажет больше, чем я сам себе скажу.

— Я знаю, что вы любите Петра Фоменко. Как-то он определил талант как дикое сомнение и тоску по совершенству…

— Да. Есть такое высказывание, его приписывают Сальвадору Дали: не нужно бояться совершенства, оно вдали – в Дали (Смеется. – Прим. ред.). Оно, и правда, недостижимо. Чем старше становишься, тем больше усиливается трагедия твоего незнания. Усиливается ощущение, что ты абсолютно ничего не знаешь и ничего не умеешь. Удовлетворение мне приносит только процесс работы. Когда анализируешь, исследуешь, по крупице, по капле, по искре, по блестке выискиваешь смыслы, которые, как тебе кажется, в произведение вкладывал драматург или писатель.

— Уже год с небольшим вы живете «двойной жизнью»: работаете на два театра, в Севастопольской драме и у нас в ТЮЗе. С какими трудностями вы сталкиваетесь?

— Самая большая трудность в том, что в сутках всего 24 часа. Вторая в том, что внутренне я понимаю: руководитель должен быть в театре с утра до ночи. Например, когда я возглавил Севастопольский академический драматический театр, то три года работал в нем безвылазно. До этого во многих городах России и за рубежом я был приглашенным режиссером — и это очень удобно. Почему сейчас никто не хочет возглавлять театры? Потому что это невероятное напряжение и большое количество внутренних конфликтов, ведь в театрах работают очень эмоциональные люди. Но когда три года прошло, и я оглянулся назад, то понял, что мне есть, чем гордиться.

Приглашение в Екатеринбургский театр юного зрителя стало для меня драматичной историей. Было сложно принять решение. Но на том этапе я посчитал, что справлюсь и все получится. Ведь сейчас средства коммуникации дают возможность решать проблемы на расстоянии и быть доступным. Быть уверенным в результате никогда нельзя, ведь любой имеет право на ошибку. Театр — живой организм. Но лучше быть живым, чем мертвым, так ведь?

Сначала у меня было ощущение двойной жизни. Сейчас я понимаю, что моя жизнь поворачивается разными гранями. Есть сложные периоды и в Севастополе, и здесь. Но есть и состояние постоянного тонуса.

— Как вы измеряете для себя успех?

— Когда смотришь репертуар, анализируешь сводку посещения по годам, когда анализируешь категории зрителей и понимаешь, например, что в зале стало значительно больше молодежи. Когда видишь, как изменилось лицо театра и как он внедряется в российское театральное пространство, как он участвует в фестивальной деятельности, какие есть отзывы в сетях, как возросло количество аншлагов — это все легко измеряется.

— Вы говорите, что находитесь в постоянном тонусе – это не чревато профессиональным выгоранием?

— Говорят же, лучший отдых — это смена деятельности. Сейчас у меня вышла премьера «Бесов» в Севастополе, и я поехал отдыхать в Екатеринбург, выпускать «Преступление и наказание». Но перестройка происходит колоссальная, потому что актеры и атмосфера в театрах отличаются. Когда приезжаешь в другой город, кажется, что в жизни начинается абсолютно новый этап. Получается, я так отдыхаю.

— Как вы оцениваете потенциал труппы ТЮЗа на сегодня?

— Вопрос немножко провокационный, а ответ абсолютно традиционный — у нас самая талантливая труппа в мире. А из моих уст будет звучать так: у нас две самые талантливые труппы в мире: одна – в Севастополе, а другая – в Екатеринбурге. У нас удивительно яркие личности в театре служат! И большое количество недооцененных актеров. Я не люблю перекосы в сторону звезд, когда весь театр работает на имидж одного артиста. Да, кому-то дан яркий талант, а кто-то своим трудом пробивает дорогу, и это вызывает не меньше уважения. На мой взгляд, у нас высокопрофессиональная, уникальная труппа, а самое главное, с хорошими потенциями и очень неравнодушная. Есть команда, созданная педагогами, режиссерами, которые здесь работали и перед которыми я снимаю шляпу.

Мы возродили прослушивания в театре и очень скрупулезно выбирали новичков. В прошлом году мы взяли четверых и не ошиблись — ребята замечательные. Они очень легко вошли в коллектив, который их принял. Я вижу, что у них глаза горят, у них очень много работы, и их роли не ограничиваются «восьмым грибом в десятом ряду» на новогодних елках.

Сейчас я ставлю «Преступление и наказание» Достоевского. И если бы я приехал в другой театр, то первым делом попросил бы показать мне молодежь с опытом. Но как художественный руководитель и режиссер спектакля в театре, которым руковожу, я выбрал на роль Раскольникова 22-летнего парня, который пришел в ТЮЗ в прошлом году и пока творческую мышцу не набрал. Да, я мог дать талантливым тридцатилетним актерам Поздееву, Тиморину, Молочкову сыграть двадцатилетнего Раскольникова. Но если Никите Куляшову не давать серьезные роли, как он сможет вырасти? Может быть, на премьере он не так хорошо, как опытные артисты, справится с задачей (все равно во всем всегда виноват режиссер!), но пусть он своими шагами дойдет до Раскольникова. Может быть, он дойдет до него через три месяца, полгода или год, но сам. Возможно, спустя это короткрое для профессии время, он не станет матерым профессионалом, но «профессиональные мышцы» у него будут натренированы и, может быть, появится профессиональная уверенность.

– Какие к 90-летию театра готовятся премьеры, какие новые режиссеры приедут работать с нашей труппой?

– Сейчас очень многое в театре делается с осознанием предстоящего юбилейного года. Хочется его сделать запоминающимся, ярким. У нас должны появиться очень интересные названия в репертуаре. Например, сейчас мы приглашаем режиссера Павла Пронина, он выпускник мастерской Леонида Хейфеца, сейчас руководит театром «Колесо» в Тольятти. Павел Пронин будет работать у нас над спектаклем «Тимур и его команда» для малой сцены. На мой взгляд, очень интересное «уходящее» название и интересный подход. Павел уже приезжал в Екатеринбург и посещал школы, где встречался с подростками, которые предварительно читали произведение Гайдара. У них был разговор с режиссером о том, кто такой сегодня этот Тимур, есть ли среди сегодняшних подростков такие люди, интересны ли проблемы этого произведения сейчас и так далее. Это очень ценный и необходимый опыт для театра – прямой диалог со зрителями.

В начале 2020 года у нас в проекте спектакль «Собачье сердце» по Михаилу Булгакову. Его поставит выпускница мастерской Петра Наумовича Фоменко Елена Невежина. Очень хороший, подробный режиссер со своей интересной творческой командой, в которую входит сценограф Дмитрий Разумов.

Далее – постановка «Питера Пена» от Романа Феодори и Даниила Ахмедова. На мой взгляд, будет очень увлекательно, красиво и ярко. Кроме того, мы ведем разговоры с молодым режиссером из Санкт-Петербурга Максимом Соколовым. Он поставит «Эти ужасные дети» Жана Кокто на малой сцене. Вот такая у нас ближайшая перспектива. Планы большие, и иногда актеры говорят, что работы даже слишком много.

— Давайте поговорим подробнее о ближайшей премьере – «730 шагов» по роману «Преступление и наказание». О чем для вас эта история?

— Мы понимаем, что Театр юного зрителя, в том числе, должен ставить спектакли, в которых задаются определенные вопросы для людей, вступающих в жизнь. Когда на сцену выходит почти твой сверстник и говорит о том, что его волнует, — я надеюсь, что Никита будет честно говорить о том, что его волнует, — это принимается подростками. По сути, «Преступление и наказание» — детективная история, но без детектива. В самом начале мы понимаем, кто совершает преступление, кого убивает, чем и почему. А позже разворачивается любопытный сюжет о том, что для молодого человека является наказанием. Что такое совесть? Ведь не каторга является самым страшным наказанием. И как важно перед поступком задуматься о том, как жить после него. Эти мысли хотелось бы внедрить в голову молодого человека: прежде, чем совершать тот или иной поступок, думай не о карающих органах, а о том, как ты сам через время к нему отнесешься и не замучаешь ли себя насмерть.

Нам очень хочется, чтобы после каждого спектакля было общение зрителей с актерами и анализ. Постоянно находясь в насыщенном информационном поле, мы теряем глубину восприятия. Мы считываем информацию, но не погружаемся в нее. Сейчас «Гугл» тебе на все ответит, а раньше ты должен был пролистать кучу книг, сопоставить, проанализировать и написать свое. Но в театре у зрителя должна быть возможность задуматься, задать какие-то вопросы по вертикали. По крайней мере мы к этому стремимся.

Я сторонник того, что зритель, приходя в театр, не должен зевать, ему не должно быть скучно. Наша задача – сделать так, чтобы ребенок попал в увлекательный театральный мир. Тогда он поймет, что театр не хуже, чем кино, что так же можно погрузиться в суть, что визуально театр тоже интересен. Хочется, чтобы для юного зрителя актер стал человеком, общающимся с ним на понятном, не раздражающем языке, который не поучает и не грозит пальцем: «Не делай этого никогда».

– Вы говорите, что зритель должен задать себе вопросы по вертикали. Насколько вам важен финальный свет в этой истории?

– Свет очень важен. Я считаю, что светлая сторона должна быть в каждом спектакле. После постановок не должно быть мыслей о том, что жить не хочется, а нужно идти убивать старушек и громить ломбарды. Призыв к свету нужен, даже если мы не отвечаем на вопросы, а задаем их.

— Были в вашей жизни ситуации, когда единственным выходом было разрубить гордиев узел топором?

— Были, конечно. Я уже живу 53 года. Очень много и трагических событий, и потерь, и разочарования, и предательств пережил. Наотмашь рубить или резать по больному — такое бывает у любого человека. Мудрость рождается именно из страдания. Об этом, в том числе, роман «Преступление и наказание».

— Насколько я знаю, вы ставите спектакль по роману «Преступление и наказание» не в первый раз. Почему вы возвращаетесь к этому материалу? Остается недосказанность?

— Везде очень разные истории получаются. Одно дело, готовить спектакль со студентами. В этом случае роман становится разборным материалом, когда ты из тех возможностей, которые может дать школа, делаешь постановку. А у тебя рождается образ спектакля, из которого в итоге реализуешь только процентов двадцать. От этого появляется неудовлетворенность.

Когда есть возможность проработать тот же материал на большой сцене, то получается рассказать объемную трехчасовую историю. Тогда появляется другая интонация, смыслы, ходы. Большая сцена диктует.

Сейчас у меня появился человек, в котором нужно вырастить артиста через какую-то очень хорошую роль. Кроме того, есть задача дополнить репертуар театра спектаклем по произведению из школьной программы, потому что в этом есть запрос общества и театра. Я понимаю, что здесь могу сделать то, что не реализовал в свое время на учебной сцене, и то, что на большой сцене было слишком громоздким.

— Вы в самом начале нашего разговора сказали, что у ТЮЗа должна быть какая-то своя, особая интонация. Какая?

— Наверное, семейная. Причем очень важно, чтобы интонация проживалась одинаково внутри коллектива и в общении со зрителем. Зритель, особенно детский зритель, чувствует фальшь.

Мы не обязаны любить друг друга, но уважать друг друга должны. Это мой принцип. Я абсолютно не умею интриговать. Гораздо легче говорить о проблемах. Поэтому мне важно, чтобы не было двойных смыслов, двойных стандартов, конфликтов на пустом месте. Они ведь возникают из-за недоговоренностей, недосказанности. Чтобы этого избежать, должна быть интенсивная работа и постоянный диалог.

Трагедии, переживания, срывы, мощные эмоциональные всплески возможны в драматургии и на сцене. Занавес открывается — хлещите друг друга по щекам, доказывайте. А внутри коллектива соблюдайте рабочую интонацию — она спасение от всего. Мне очень хочется создать атмосферу, когда к тебе в любой момент могут обратиться.

— Вам всегда удается оставаться честным?

— Не всегда. Но врать не умею и поэтому не люблю. Я лучше не скажу, а облеку в какую-то обтекаемую форму, чем совру. Не могу сказать, что я прямой, как Ленин… Все грехи со мной, а что делать, я же тоже живой человек.

поделились
в соцсетях


Комментарии пользователей сайта

Светлана / 11 Июня 2019 в 21:57

очень интересный собеседник, в его словах ответы на многие вопросы, которые задает себе и о чем думает совремнный человек в сфере культуры. советую пррчитать интервью всем гостям портала и, как минимум, работникам культуры. Браво!!!

Оставьте комментарий

Добавить комментарий

Официальный сайт Управления культуры
Администрации Екатеринбурга

Новости
Диалог
Арт-терапия
Афиша
Места
Прямая линия
Управление культуры
База тегов