Поиск по сайту

01 Ноября 2019

Природа текста в театральной условности

О премьере Камерного театра «Застава на Якорном поле»


Текст: Дарья Санникова Текст: Дарья Санникова
Фото: Марат Габдрахманов
Мне нравится!

Вчера Камерный театр Объединенного музея писателей Урала представил премьеру по фантастической повести Владислава Крапивина «Застава на Якорном поле». Автором инсценировки и режиссером выступил главный режиссер театра Дмитрий Касимов, а роли детей исполнили ученики Екатеринбургской детской театральной школы и Театра-студии «Коломбина».

Поставить произведение Крапивина на сцене – задача непростая. Поставить же одну из фантастических повестей цикла «В глубине Великого Кристалла» – и вовсе, на первый взгляд, неподъемная. Каждый, кто читал хотя бы одно произведение из цикла, понимает, почему: все книги цикла, будучи самостоятельными произведениями, в то же время являются гранью многомерной Вселенной – Великого кристалла. Герои книг этого цикла, способные путешествовать по граням Вселенной, путешествуют и по книгам: один и тот же мальчишка в одном произведении может играть лишь эпизодическую роль, а в другом – выходить на передний план. Пересекаются сюжеты, идеи, и собрать относительно полную картинку можно, лишь прочитав все пять книг основного цикла: «Выстрел с монитора» (1988), «Гуси-гуси, га-га-га…» (1989), «Застава на Якорном Поле» (1989), «Крик петуха» (1990), «Белый шарик матроса Вильсона» (1991). Почему относительно полную? Потому что Крапивин, бесконечно уважая детское воображение, оставляет читателю пространство для фантазии – и оттого его миры кажутся бесконечными: они простираются далеко за границы обложки.

Как перенести на сцену это ощущение недосказанности, ощущение томящихся где-то за пределами книги других миров, когда невероятно мешают конкретные пространственно-временные границы – коробка сцены, хронометраж спектакля? Попытки раздвинуть границы пространства есть – это и видеоряд, переносящий нас в воспоминания и сны главного героя Ёжики, и стена из фольги, отражающая пространство зрительного зала, и художественное решение по созданию пространства Якорного поля (якоря, цепи, велосипед и другие предметы повисают в воздухе, намекая на бесконечное пространство выше – там, куда не проникает взгляд зрителя). Все это контрастирует с белыми плиточными стенами, прозрачными параллелепипедами, искусственно-яркой зеленой травой – ограниченным, холодным, неприветливым миром, в котором вынужден жить после смерти мамы мальчик Ёжики.

В книге главный герой Ёжики все время борется с законами разного толка – физическими, педагогическими, даже законом жизни и смерти. Все условности и правила рушатся перед главным, жизнеобразующим детским стремлением – быть рядом с мамой. В спектакле начинающий артист Лёша Кулишов борется с театральной условностью – и она не выдерживает, сдает позиции, становится нелепой декорацией к совершенно искреннему существованию мальчишки. Лёше заметно некомфортно на сцене профессионального театра, в окружении профессиональных артистов, ни с одним из которых не выстраивается партнерство – за редким исключением, когда на мгновение натягивается нить взаимопонимания между персонажами Ёжики и доктора Клана (Виктор Поцелуев) или когда происходит долгожданная полуминутная встреча с мамой (Анастасия Афанасьева).

Видно, что некомфортно Лёше и в темпо-ритме спектакля – тяжелом, вязком, гнетущем: эта тяжесть, как и большие пласты текста, оставленные Дмитрием Касимовым в инсценировке, наваливаются на героя и сочувствующему ему зрителя, не оставляя пространства для глотка воздуха. В какой-то момент кажется, что артисту не справиться с этой тяжестью: его голос в беседах с главным антагонистом Кантором (Александр Фукалов, в другом составе – Вадим Долганов) затухает и обрывается, движения лишены той легкости, которая свойственна любому ребенку, волнение подавляет внутреннюю свободу. Лишь в одной из финальных сцен, с отчаянным криком: «Только скажите, где моя мама!» мальчик (герой Ёжики? или все-таки артист Лёша? а, быть может, оба?) вырывается из-под этой тяжести, из театральной условности, а пару минут спустя – и из сценического пространства: спрыгивает с аванс-сцены, со скоростью ветра уносится прочь из зала…

В спектакле именно этот момент становится кульминацией – последующие события уже не могут потягаться с ним в искренности и экспрессивности. Тогда как в книге накал эмоций именно здесь начинает набирать обороты с бешеной скоростью: впереди – стремительный бег Ёжики по тоннелю, страх при виде приближающегося поезда, отчаянная решимость во что бы то ни стало пробиться – через пространство, к маме… А встречу с ней – такую долгожданную, такую невероятную! – мудрый Владислав Петрович бережно выносит за скобки, оставляя читателя один на один с измученным и счастливым Ёжики, который, не в силах бежать, смотрит на приближающийся мамин силуэт, вытирая с мокрых щек прилипший пух летучих семян.

Эта удивительная чуткость и мудрость – крайне редкий дар. Дар писательский, но в первую очередь – человеческий. Быть может, понимая это, и не рвутся режиссеры ставить Крапивина в театре и кино? Быть может, сама природа его текстов противится визуализации, стремясь сохранить одно из главных своих свойств – честность по отношению к герою и читателю?

поделились
в соцсетях


Комментарии пользователей сайта

Комментариев пока нет, оставьте первый комментарий.

Оставьте комментарий

Добавить комментарий

Официальный сайт Управления культуры
Администрации Екатеринбурга

Новости
Диалог
Арт-терапия
Афиша
Места
Прямая линия
Управление культуры
База тегов