Поиск по сайту

13 Февраля 2020

Чтобы поняли

О спектакле «Колымские рассказы» Театральной платформы «В Центре»


Автор: Елена Азанова Автор: Елена Азанова
Фото: Макс Субботин Фото: Макс Субботин
Мне нравится!

В прошлые выходные Театральная платформа «В Центре» показала спектакль «Колымские рассказы». Пять историй, которые можно назвать несколькими жизнями автора – Варлама Шаламова, были произнесены практически слово в слово. Без сцены, минимум декораций и актерской игры. Четыре артиста и зрители находятся в атмосфере той степени одиночества и душевного холода, когда не важным становится всё. Кроме произнесенного слова и изданного звука как свидетельства жизни и памяти.

«Колымские рассказы» были поставлены еще в 2017 году молодым питерским режиссером Алексеем Забегиным, который известен своим вербатимом «Адин» и работами в эпатажном театральном проекте «Организмы». Идея спектакля по произведениям Варлама Шаламова принадлежала драматургу Ярославе Пулинович, и их совместное с Алексеем отношение к первоисточнику можно определить как сакральное. Тексты рассказов «Шерри-Бренди», «Тишина», «Сухим пайком» сохранены с той бережностью, с которой хранят фотографии и цитируют дорогого, давно ушедшего человека или обращаются с уникальными архивными документами. Они произносятся под звуки варгана, поющей чаши и барабана, созданного из ржавой железной бочки – подобия самодельной печки, вокруг которой герои «Колымских рассказов» собирались, чтобы поговорить и погреть свои обмороженные истощенные тела.

Тексты озвучивают артист Свердловского академического театра драмы Ильдар Гарифуллин, режиссер Свердловского академического театра драмы Дмитрий Зимин, артист Театральной платформы «В Центре» Александр Фукалов и музыкант Лиза Неволина. Ильдар и Дмитрий делят «долю»: читают рассказы, разбитые на абзацы, создавая ощущение, с одной стороны, людского многоголосия (за каждой строчкой – живой человек, погибший или морально и физически изувеченный в сталинском лагере на Колыме), с другой – ощущение внутреннего диалога главного героя Варлама Шаламова, прожившего благодаря лагерному опыту несколько жизней. Ильдар и Дмитрий – словно две составляющие одной личности, одного из русских интеллигентов, на тюремном сленге «фраеров», из которых конвоиры и государство в их лице выбивали личность, а потом по дороге на Большую Землю варили в паровых котлах, чтобы насытить свои животы.

Одна составляющая – очень воспитанный, образованный, тонкий человек, Художник в широком смысле слова, абсолютно безоружный перед обстоятельствами советского концлагеря, потому что физически слаб и на подлость и жестокость не способен – его голосом пронзительно тихо и невыразительно в смысле использования актерских приемов говорит Дмитрий Зимин. Вторая составляющая – писатель, в котором убита потребность говорить о любви, красоте, размышлять на высокие темы, осталось лишь желание отомстить «этим сукам», рассказав правду об их не имеющих названия поступках и реальные истории безвинно пострадавших товарищей; Ильдар произносит свои куски текста голосом человека, который не сломался и ничего не забыл.

Происходящее на площадке между зрительскими трибунами напоминает странный ритуал: артисты перемещаются в полосе голубого света, идущего от фонаря на импровизированной «вышке» к белому экрану. Они принимают положения в этом пространстве, ограниченном с двух сторон зрителями, так, что оба всегда оказываются освещенными лишь на половину. Актеры почти не отбрасывают тень на экран, потому что большую часть действия слишком далеко от него находятся – этот прием Алексей Забегин делает более зримым, когда Лиза Неволина читает рассказ «Воскрешение лиственницы»: на экране появляется скелет дерева, которого вне этого белого прямоугольника нет. Фокусы с отражениями и светотенью становятся поводом для размышлений о свойствах памяти (например, о ее потребности забывать болезненный опыт, не напрягаться), о том, что мы видим сейчас, сидя в этом зале, и действительно знаем о событиях, описанных в «Колымских рассказах». 

Зритель чувствует некоторое неудобство на протяжении практически всего спектакля: он видит частично освещенных артистов, читающих длинные тексты о голоде, смерти, безнадежности; видит зрителей напротив и понимает, что они смотрят на артистов и на него тоже; слышит тревожное женское пение или засемплированное продолжение печальных мелодий, напеваемых тут же Лизой Неволиной… Кульминацией становится момент, когда Дмитрий Зимин подходит к бочке-печи и начинает по ней бить, как в там-там.

Под быстрый ритм Ильдар Гарифуллин читает, словно партитуру, последний рассказ в этом спектакле – «Надгробное слово». Чтобы расслышать истории героев Шаламова, которые умерли на Колыме, приходится очень сильно напрягать слух. И в какой-то момент, когда хочется перестать напрягаться и подумать уже о том, в какой ресторан ты пойдешь после этого длинного рассказа о жутких, кажущихся далекими вещах, понимаешь, что спектакль – о тебе. И все эти камлания, целительные звуки поющей чаши, пение мойр и дребезжащий голос варгана взывают к человеку, способному сострадать, слышать и видеть чуть больше того, что для него подсвечивают.

В обращении Забегина к шаманским практикам, распространенным на Русском Севере (Варлам Шаламов провел на Колыме 20 лет), возможно, есть попытка заговорить время, разморозить (кстати, как в романе Евгения Водолазкина «Авиатор») такие важные для писателя воспоминания и память о нем самом. Чтобы люди помнили, что «любой расстрел 37-го года может быть повторен» – эта цитата Шаламова появляется на экране в финале. Последний кадр – фотография изуродованного, больного старика, в котором трудно узнать большого художника.

Однако вещество спектакля финалу «Чтобы помнили» несколько противоречит. На протяжении всего действия зритель погружается в состояние экзистенциального холода и немоты, присоединяясь к героям. Он не испытывает шока, он становится частью этого обледенелого мира, гостем Ноева ковчега, застрявшего во льдах. Магия печальных звуков и режиссерских ритуалов скорее замораживает воспоминания, чем позволяет им пульсировать. Скорее погружает зрителя в себя, чем побуждает к сочувствию, к желанию узнать больше о Шаламове и о людях, погибших на Колыме. Или к потребности задаться вопросом, почему ни один виновник диких бессмысленных смертей в сталинских лагерях до сих пор не наказан?

Песня на стихи Варлама Шаламова в прекрасном исполнении Лизы Неволиной дает в самом конце спектакля ту ноту, от которой перехватывает горло. Когда знаешь, какой горький и такой же несправедливый, как и вся жизнь, финал был у автора этих строк. От него отказались жена и дочь, последние годы он, никому не нужный, жил в доме инвалидов, затем, голым в январе был перевезен в пансионат для психохроников, где через двое суток скончался от пневмонии. Варлам Шаламов не был похоронен в братской могиле среди никому не нужных людей только благодаря тем немногим друзьям, которые его не забыли и не бросили.

 

Я, как Ной, над морской волною

Голубей кидаю вперед,

И пустынною белой страною

Начинается их полет.

 

Но опутаны сетью снега

Ослабевшие крылья птиц,

Леденеют борта ковчега

У последних моих границ.

 

Нет путей кораблю обратно,

Он закован навек во льду,

Сквозь метель к моему Арарату,

Задыхаясь, по льду иду.

Последняя фотография Варлама Тихоновича Шаламова

поделились
в соцсетях


Комментарии пользователей сайта

Комментариев пока нет, оставьте первый комментарий.

Оставьте комментарий

Добавить комментарий

Официальный сайт Управления культуры
Администрации Екатеринбурга

Новости
Диалог
Арт-терапия
Афиша
Места
Прямая линия
Управление культуры
База тегов