Поиск по сайту

27 Декабря 2017

Андрей Зорин о парадоксах толстовского мировосприятия

Цитаты из лекции профессора Оксфордского университета «Толстой и свобода»


Текст: Александра Петкау Текст: Александра Петкау
Фото: Георгий Сапожников Фото: Георгий Сапожников
Мне нравится!

В субботу, 23 декабря, в книжном магазине Ельцин Центра «Пиотровский» состоялась лекция «Толстой и свобода», которую прочитал Андрей Зорин, российский литературовед, историк, доктор филологических наук, профессор Оксфордского университета, РГГУ и РАНХиГС. Предлагаем вам несколько цитат, в которых он, при опоре на иллюстрации разного толка, вскрывает корень толстовской философии.

Как человек живет и вырабатывает в себе ощущение свободы? Именно это будет для меня главным. Я буду говорить не столько об употреблении слова «свобода» или его понимании у Толстого, сколько о способах переживания свободы. В лекции будет идти речь именно о субъективном переживании, мне важно ухватить природу его переживания. Я буду пользоваться материалами из всех доступных мне рядов: художественными произведениями, биографиями, трактатами и дневниками Толстого, свидетельствами современников, которых, как вы догадываетесь, существует несметное множество.

Софья Андреевна знала особенность Льва Толстого, в которой он не любил признаваться. Лев Толстой неоднократно изменял свои представления о самых принципиальных вопросах человеческой жизни – о религии и церкви, войне и мире, любви и семье. В 1862 году Софья Андреевна Берс дала Толстому прочесть свою повесть «Наташа», сыгравшую, как известно, не последнюю роль в развитии их отношений. Толстой был травмирован тем, что его будущая жена отметила в главном герое, прототипом которого был он сам, переменчивость мнений. Между тем, в одной интимно важной для Толстого сфере его убеждения не менялись никогда. Он никогда не принимал власть одного человека над другим. Масштаб интенсивности его анархизма был всегда пределен. Весь комплекс толстовских идей выводим из монументального неприятия власти.

Толстой осмыслил свои первые детские воспоминания в автобиографии. Тогда шел сентябрь 1878 года: только что окончена «Анна Каренина», у Толстого происходит переоценка ориентиров, он задумывается над разными вариантами описания своей жизни. Знаменитую «Исповедь» он доводит до конца. В то время он начинает писать и совсем другого типа биографию, которая называется «Моя жизнь», там собраны разрозненные фрагменты из детских впечатлений Толстого – он дальше не пошел. В первой части этого текста Толстой говорит о своем первом жизненном впечатлении, которое является принципиально важным для раскрытия заявленной темы: «Вот первые мои воспоминания. Я связан, мне хочется выпростать руки, и я не могу этого сделать. Я кричу и плачу, и мне самому неприятен мой крик, но я не могу остановиться. Надо мной стоит, нагнувшись кто-то, я не помню кто, и все это в полутьме, но я помню, что двое, и крик мой действует на них: они тревожатся от моего крика, но не развязывают меня, чего я хочу, и я кричу еще громче. Им кажется, что это нужно (то есть то, чтобы я был связан), тогда как я знаю, что это не нужно, и хочу доказать им это, и я заливаюсь криком противным для самого меня, но неудержимым. Я чувствую несправедливость и жестокость не людей, потому что они жалеют меня, но судьбы и жалость над самим собою. Я не знаю и никогда не узнаю, что такое это было: пеленали ли меня, когда я был грудной, и я выдирал руки или это пеленали меня, уже когда мне было больше года, чтобы я не расчесывал лишаи, собрал ли я в одно это воспоминание, как то бывает во сне, много впечатлений, но верно то, что это было первое и самое сильное мое впечатление жизни. И памятно мне не крик мой, не страданье, но сложность, противоречивость впечатления. Мне хочется свободы, она никому не мешает, и меня мучают. Им меня жалко, и они завязывают меня, и я, кому все нужно, я слаб, а они сильны». Самое главное, на что я хотел бы обратить внимание, – перед ним не враги, это любящие люди, но именно поэтому-то они и «насилуют» его. Они знают, что и как для него будет лучше. Их жестокость — это жестокость заботы. Это фундаментальное ядро толстовского мировосприятия.

Лев Толстой считал, что нельзя никого заставить учиться. В 1850-е годы, вернувшись из заграничных путешествий, он погрузился в педагогическую деятельность. Яснополянская школа становится центром его занятий: он учит крестьянских детей и издает журнал «Ясная поляна». В педагогических статьях Толстого отражены его базовые подходы к этой деятельности. Если образование вещь легитимная, правильная и нужная людям, то воспитание — это насилие над личностью. Потому что ученик — это человек, который сам знает, чему ему надо и чему он хочет учиться. Воспитатель — это тот, кто заботится. Он желает тому, кого воспитывает, добра. Но ни превосходство в знаниях, ни превосходство в возрасте не дают никому, и это очень важно, основания считать, что он имеет право учить другого человека, каким тот должен быть. Образование основано на потребности одного человека свободно делиться своими знаниями, а другого — свободно их получать. Известно, что в Яснополянской школе были свободный доступ и свободный выход. Ученики могли приходить и уходить тогда, когда они считали нужным. Нельзя забывать, что крестьянским детям надо было помогать родителям по хозяйству. Они учились без программы на основе свободных разговоров с учителем о том, что оказывалось интересным и важным для самих детей.

«Университет как таковой должен быть уничтожен, потому что это форма насилия», – считал Лев Толстой. Такая точка зрения объясняется просто: он был сторонником костомаровской модели университета. Она заключалась в идее, что должны быть только публичные лекции и никаких занятий или экзаменов. Причем, как считал Костомаров, желательны платные лекции, ведь если человек заплатил деньги, то ему это точно нужно и интересно. Толстой передает разговор с одним профессором, который говорит, что предложения Костомарова – это не реформа университетов, а их уничтожение. Толстой ответил: «И тем лучше».

Толстой был взбешен обыском в своей усадьбе. Это произошло летом 1862 года: искали пиктографы, прокламации Герцена… Толстой, находившийся на лечении в Самарской губернии, узнает об этом на теплоходе по пути обратно. У Толстого ничего не нашли, но прочитали дневники, которые он не показывал никогда и никому, насмерть перепугали его престарелую тетушку Ергольскую, залезли с сетями в пруд. Толстой взбешен этими обстоятельствами. Целью было как раз преодоление социального разрыва между сословиями, который угрожал самому существованию России — и он был оскорблен как человек, который точно знает, что никогда не являлся сторонником революционной деятельности, и как патриот, и как анархист и не в последнюю очередь, как аристократ. Толстой уязвлен, и первое, что ему приходит в голову в такой ситуации, — мысль оставить Россию. Он пишет: «Я и прятаться не стану, я громко объявлю, что продаю именья, чтобы уехать из России, где нельзя знать минутой вперед, что меня, и сестру, и жену, и мать не скуют и не высекут, — я уеду». Но вместо отъезда из России он запирается в Ясной Поляне и вновь начинает писать. Этот опыт в абсолютной мере увязан с базовым первым переживанием Толстого. Запершись, он начинает писать свою главную прозу — роман «Война и мир» — и здесь он сталкивается с фундаментальной исторической проблемой. Он пишет роман о войне, но возможна ли война без государственной власти? Толстой к этому времени еще не стал убежденным пацифистом. Он уверен, что вооруженное сопротивление захватчикам — это природная, естественная человеческая реакции. Позднее Толстой будет писать, что лучше подчиниться любым захватчикам, но в армию не идти и не воевать, но в эту пору ему еще важно сочетать идею легитимности защиты собственной страны с идеей того, что государство, иерархия и власть не нужны, враждебны и не соответствуют природе человека.

Ненависть Толстого к истории хорошо известна. Когда начинается история, начинается завоевание: приходят грабители, убивают, увозят пленных и пленниц, берут в рабство и т.д. Пока люди живут нормальной жизнью, никакой истории нет. Когда история берет верх, она детерминирует нашу судьбу. Она указывает нам место, в котором мы находимся. И это не только судьба страны, но и личная судьба каждого человека. В романе «Война и мир» есть эпизод встречи Пьера Безухова и Наташи Ростовой, где Пьер с горечью говорит о смерти Элен и вспоминает о тяжелом чувстве, с которым он воспринял это известие. Пятнадцатью-двадцатью страницами выше написано, как Пьер и одним месяцем жизни раньше ворочался в постели, вспоминал, что жены его уже нет и говорил себе: «Господи, как хорошо!» Что произошло? Он обманывает Наташу? Конечно, нет. Он ничего уже не помнит. Он не помнит, что он чувствовал месяц назад, потому что он – другой человек. Его собственный жизненный опыт потерял над ним власть. Он стал другим. Это толстовская психология, в которой поступки и мысли человека не определяется его характером и его прошлым.

Поразительный факт, связанный с Толстым, – это та неизменная радость, с которой он фиксирует ухудшение собственной памяти. Для него это всегда прекрасное, радостное и освобождающее событие. Из дневника: «Как же не радоваться потере памяти? Все, что я в прошедшем выработал (хотя бы моя внутренняя работа в писаниях), всем этим я живу, пользуюсь, но самую работу  не помню. Удивительно. А между тем думаю, что эта радостная перемена у всех стариков: жизнь вся сосредотачивается в настоящем. Как хорошо!» Человек перестает быть рабом прошлого, в том числе своего собственного. Он, как и страна, как общество, сформирован собственной историей. Он и есть собственная история.

Знаменитая морально-философская формула Толстого «Делай, что должно, и будь, что будет» связана с тем, что человек перестает предсказывать будущее и становится независим от него. В дневниковых записях Толстого повторяется знаменитая аббревиатура: ЕБЖ («если буду жив»). Это жизнь в настоящем, форма независимости от прошлого и отсутствия страха перед будущим.

Единственная возможная форма свободы, по Толстому, реализуется в акте отказа, ухода и разрыва. Человек становится свободен в тот момент, когда он отвергает что-то, прежде имевшее над ним власть. Биографию Толстого можно трактовать как историю отказов, не всегда, впрочем, оказывавшихся окончательными. Порой сила инерции возвращала его назад: к литературе, педагогике, семье…Толстой уходил из дома и возвращался снова.

Последними словами Толстого были «Надо удирать, надо удирать куда-нибудь». Толстой уже был в полубессознательном состоянии и ему делали уколы морфина и камфоры для предотвращения остановки сердца. Все знают, как Толстой относился к медицине. Он специально просил его не лечить, активно возражал против уколов, пока еще был в сознании. Но никто его не послушал. Он был окружен самыми преданными учениками и самыми близкими людьми. Невзирая на отчетливо сформулированную волю, ему сделали укол. Последние, услышанные Маковицким слова, были: «Я пойду куда-нибудь, чтобы никто не мешал (или не нашел)... Оставьте меня в покое...» И самое последнее: «Надо удирать, надо удирать куда-нибудь».  

поделились
в соцсетях


Комментарии пользователей сайта

Комментариев пока нет, оставьте первый комментарий.

Оставьте комментарий

Добавить комментарий

Официальный сайт Управления культуры
Администрации Екатеринбурга