Поиск по сайту
Размер шрифта А А А
Цвет сайта Ц Ц Ц
Изображения выкл
Обычная версия

22 Августа 2018

Юрий Казарин: «Я уже не должен ни с кем притворяться своим»

Интервью с поэтом и человеком


Автор: Елена Азанова Автор: Елена Азанова
Фото: Георгий Сапожников Фото: Георгий Сапожников
Мне нравится!

Это третья беседа с поэтом, лингвистом, профессором филологического факультета Уральского федерального университета им. Б.Н. Ельцина Юрием Казариным. На предыдущие она, пожалуй, совсем не похожа: в ней много размышлений о неглавных для Художника вещах – политике, войне, патриотизме и, наверное, поэтому больше нерва. С другой стороны, в этом разговоре видно, как прорастает из человека поэт и как тесно может быть поэту в человеке.

В Литературном квартале с первым выпуском журнала «Урал».

– Ольга Седакова в одном из интервью сказала, что человек сегодня живет не в истории, а в квартире. То есть не сознает себя частью жизни своей страны, существует в бытовом измерении. Согласен ли ты с этим? И чувствуешь ли ты себя частью истории?

– Каждый человек, следуя своим наклонностям, призванию или полному индифферентному отношению к действительности, так или иначе участвует в своей сфере истории. Военные участвуют в военной истории, рабочие, инженеры – в технической истории. Я себя ощущаю в истории культуры прежде всего. Причем в истории не всей культуры, потому что культура – разнородная система: какие-то компоненты в ней совсем не совместимы, шоу-бизнес и классическая музыка или поэзия, например. Ведь то, что поет Киркоров или группа «Ленинград», к поэзии не имеет отношения, это понятно.

Ольга права, потому что происходит атомизация (ты становишься атомом) членов современной цивилизации: благодаря интернету человек начинает чувствовать себя индивидуальностью и утрачивает связи, любые связи, даже, может, самые коренные, с коллективом. Не с обществом.

«Но это же эфемерная любовь, я ни разу не касался его руки, мы ни разу не пили чай, рядом друг с другом сидя, не надламывали хлеб – это ужасно и еще более усиливает иллюзию твоей непокинутости и одиночества».

Нам обещали, что будет век роботов, а оказался век связи. Сегодня у тебя в кармане всё: телефон, телеграф, компьютер. И вот это ощущение, что у тебя в кармане и в ухе есть всё – иллюзия, жуткая иллюзия, потому что на самом деле ты расчеловечиваешься, когда имеешь максимальный контакт сразу со всеми, с любой страной, с любым временем, как тебе кажется. С любым человеком, даже незнакомым, ты общаешься и как бы любишь его, но никогда не его видел. Например, Феликс Чечик, замечательный поэт русскоязычный, живет в Израиле, мы с ним не знакомы, а я его люблю. Но это же эфемерная любовь, я ни разу не касался его руки, мы ни разу не пили чай, рядом друг с другом сидя, не надламывали хлеб – это ужасно и еще более усиливает иллюзию твоей непокинутости и одиночества.

Помнишь, была такая расхожая идиома – одиночество в сети – очень точная вещь. Сегодня никто никому ничего не должен – первым это сказал Женя Ройзман, мой старый-старый приятель, товарищ и друг. Это значит, что мы все друг другу должны. Если тебе плохо, я должен помочь. Если тебе хорошо, я должен тебя поздравить, приподнять тебя над землей еще выше. Вот, что он имел в виду. Сегодня никто ни о ком ничего не знает. Люди разучились мыслить. Когда человек остается один, он перестает мыслить. Потому что, когда ты мыслишь, ты должен диалогизироваться, вступать в диалог. Ольга тут права, все живут в квартирках, где ведут диалог с телевизором или с монитором компьютера, который на самом деле монолог: телевизору и интернету наплевать на нас. Информация выдается за результат какого-то мышления. А где это мышление было?

Я разговариваю с Бахтиным, с Лотманом, хотя их давно уже нет в науке. Мне кажется, я живу в культуре потому, что они для меня живы. Я полемизирую с Пушкиным. Где-то соглашаюсь с ним, где-то не соглашаюсь. Понимаю, что он перегнул палку в стихотворении «Клеветникам России», но нужно было перегнуть, потому что поляки тогда обнаглели совсем. Потому что я живу в истории культуры, а не в истории экономики, где все мертвы давным-давно, потому что никаких законов экономики нет, рынок не имеет никаких законов. Потому что спрос-предложение не есть закон.

Ольга Седакова однажды сказала, что самое ужасное, что происходит в начале XXI века – расчеловечивание человека. Сегодня это еще и подкрепляется созданием иллюзии демократии, либерализма et cetera. И до чего это доводит, мы видим. Сегодня можно жениться на кошке. И в Голландии такие браки оформляют. Во Франции открыли публичный дом c латекстными проститутками. Сразу же появилась женщина, которая подала в суд на владельца этого дома, потому что она считает, что это насилие над куклами, и никто их не спрашивает, хотят ли они заниматься сексом. Абсурд полный!

Атомизация, расчеловечивание начались в середине ХХ века, во время Хиросимы, когда одна ядерная бомба уничтожила 150 тысяч человек, вторая – около 200 тысяч. Все напугались страшно, дух был сломлен, люди поняли, что нажми человек кнопку – и планеты нет. И мы живем сейчас на чемоданах, начиненных взрывчаткой. И любой дурак может кнопку нажать – и нас нет.

Рядом с Музеем «Литературная жизнь Урала XX века».

– Насколько важно поэту быть патриотом? Или попробуем избежать этого слова, насколько важно русскому поэту быть гражданином, любить свою родину?

– Патриотизм – это тавтология духовного характера. Каждый человек, родившийся на этой земле, знающий, что в ней лежат кости его предков – патриот. Он рождается патриотом, я так думаю. Мне кажется, что человек, живущий на своей земле, любит свою землю и никому никогда ее не отдаст. Есть патриотизм природный, так же, как есть природная нравственность. И есть нравственность общественная, социальная, так называемая мораль, которая меняется время от времени. Сегодня другой патриотизм начался. Искусственного типа.

«Как ты вернешь стране культурное зрение? Как снять пленку экономического, политического зрения?»

История страны, в данном случае, России, да и вообще любой страны очень политизирована. Хотя стержнем истории страны всегда является история культуры, потому что, если бы не было ее, не осталось бы ни одного исторического факта, зафиксированного письменно или материально. Мы вообще бы истории не знали! Неужели этого люди не понимают? История культуры у нас в загоне полном!

Я чувствую себя, конечно, частью великого русского народа. Правда, у меня на морде написано, что я не совсем русский (смеется). Я не националист и не патриот, и не демократ, и не либерал. Я давно уже говорю, что существует несколько точек зрения на предмет. Вот стакан кофе. Либерал смотрит на него и говорит, что это символ свободы, потому что раньше его в стране не было. Демократ говорит: «Я – свободный человек и могу заказать себе кофе не из кофе-машины, а настоящий, сваренный вручную». Патриот думает: «Кофе вообще пить нельзя, это полное дерьмо и не наше. Наше – это квас, узвар, кисели». Фашисты говорят: «Кофе пьешь – еврей». И так далее. Но есть же и другая точка зрения. Я ее называю точкой зрения Бога. Это когда взгляд направляется на предмет не параллельно поверхности земли, а вертикально сверху, как смотрит птица на нас. Бог смотрит и говорит: «Это просто кофе, напиток, который изготовлен из плодов растений, которые я вам подарил. Он очень вкусен, если его правильно приготовить, он придает сил».

Как ты вернешь стране культурное зрение? Как снять пленку экономического, политического зрения? Как это сделать, я не понимаю, если уничтожено среднее, высшее образование, добивается гуманитарное. Филологическое, философское – точно.

– Почему так произошло?

– Я не знаю, наверное, потому что ни филологи, ни философы не приносят никакой материальной пользы, они вне прагматики.  Есть науки точные, естественные, и есть, как говорил Лев Ландау, науки неестественные – гуманитарные науки. Философия, филология, история – это фундаментальные науки. Их уже уничтожили. Точные науки, слава богу, остались, но через 25 лет их тоже не будет, потому что физика, математика, химия не могут существовать без словесности, потому что филология, философия, история – это словесность: как скажешь – так и будет. Скажешь: «Иван Грозный – хороший» – и он – хороший. Скажешь: «Иван Грозный – плохой», и он – плохой. История меняется от нашей оценки, которая выражается словами.

Самое болезненное, что я пережил – уничтожение университетов. МГУ занял «почетное» 88 место в рейтинге университетов, а рейтинговая система строится на количестве опубликованных научных работ. Гарвард, Оксфорд, Кембридж, Сорбонна содержат огромные исследовательские институты, где работают люди, которые получают огромные деньги за то, что они пишут. Естественно, все эти университеты на первых местах. А где мы?

«Мне кажется, художник должен жить с такими установками: нужно быть крупнее себя, крупнее жизни и крупнее своей судьбы».

У нас в стране наука всегда сопрягалась с преподаванием. Это было очень хорошо, потому что наше образование считалось самым лучшим, и школьное среднее, и высшее.  Наши физики и математики до сих пор ценятся, им всем под шестьдесят уже, скоро это племя математиков вымрет, дальше уже не будет великой русской физики и математики, поскольку уничтожается базовая наука. Как? Во-первых, сокращается до полного минимума количество бюджетных мест. Сегодня на филфаке УрФУ 5 бюджетных мест, когда я учился, было 75. Вот сравнивай! А ведь филологи – это люди, которые могут правильно сформулировать какой-то денотат, предмет, имеющий истинное отношение к истории, к жизни людей, к их переживаниям, проблемам, радостям.

– Филолог Захар Прилепин формулирует свой денотат так: берет оружие и защищает идеалы на Украине. Как ты относишься к художникам в политике?

– Мне кажется, художник должен жить с такими установками: нужно быть крупнее себя, крупнее жизни и крупнее своей судьбы. Захар поехал спасать русских, которые живут на Донбассе. Но я не знаю, можно ли туда поехать официально? Если нет, то это значит ты – наемник, тебе платят деньги, и ты убиваешь кого-то, а это уже плохо. То, что Захар Прилепин пошел туда – его личное дело, он же спецназовец. Но звать за собой пацанов, которые попали в свое время в Афганистан, в Чечню – этого делать нельзя. Потому что на войну должны идти профессионалы.

Я прочитал его книжку, которая вышла в серии «Жизнь замечательных людей», про трех поэтов. Про Владимира Луговского читал с удовольствием. Был такой поэт замечательный, настоящий. Он писал белым стихом в основном и пятистопным ямбом. Он такой был весь военизированный, героический, высокий, красивый, и стихи были мужественные. Началась война – он поехал на фронт, его эшелон разбомбили, и всё, уехал в Ташкент и кончился. Потом что-то писал еще, но как человек сломался.

Захару надо, хотя я не могу ему советовать, воевать своим художническим талантом, а не из пукалки стрелять, тем более стрелять в своих. Я очень уважаю людей, которые в Гражданскую войну 1917 – 1921 годов отказались воевать и за белых, и за красных. Это были и офицеры, и крестьяне – все они были уничтожены, расстреляны.

Мне кажется, Захару надо написать офигенный роман, который бы стал мировым, и все поняли бы, что происходит на Украине на самом деле.

– Ты в армейские годы тоже был на войне. Конечно, это другая история, не твой сознательный выбор. Ты часто вспоминаешь те события. Как эта война изменила тебя?

– Стал вспоминать. Я много лет, 30 с лишним, запрещал себе это делать, потому что боялся спиться окончательно. Кстати, вчера исполнилось 19 лет, как я не пью. Я считаю, что человек не должен воевать и убивать кого-то, если, конечно, он не защищает свою страну, свое государство, свою землю, свою семью, своих любимых. Что касается меня лично, для меня это был хороший опыт. Горький опыт – хороший опыт, потому что он делает тебя более терпимым к миру, ты начинаешь понимать, что кровь у всех красная, все боятся, все ненавидят, все дружат, женятся, у всех дети есть. Ты понимаешь это и ведешь себя по-другому, и творческое поведение меняется.

Я служил на Северном флоте, в разных частях. Мне не повезло, в дисциплинарном батальоне провел приличное количество времени. Несколько командировок было самолетных в Египет, Индокитай, выполняли какие-то задачи и уезжали. Я даже писать об этом не могу. И стихи пишу не так, как поэты, которые воевали в Великой Отечественной войне. «И выковыривал ножом из-под ногтей я кровь чужую» – это плохие стихи, за гранью добра и зла. И про дисбат есть стихи, и про командировки.

Горькое море. Капелька слёз.

Чистое время — это мороз.

В пятках на валенках дырки.

Ленточка на бескозырке.

Золото букв на убитых губах.

Но Альбинони, Вивальди и Бах

правильно гибель играют:

мальчики не умирают.

Мальчики не умирают.

«Я начинал жизнь с нуля. Это было раз семь».

Мы печатали в журнале «Урал» письма преподавателя с филфака из Донецкого университета. Она пишет, что видела, как в троллейбус попал снаряд и все погибли. И что каждый день они выходят из дома в чистом белье, чтобы в нем похоронили. Она идет и видит, продаются шоколадки, и на последние деньги покупает шоколадку – возможно, последнюю. Я так понимаю войну. Это преступление. На Украине – преступление против своих.

Меня после очередного побега из дисбата били трое суток в три смены. Не было синяков только на подошвах и на ладошках. Когда врачиха пришла ко мне, как говорят в армии, в больничку, она заплакала. Потом много лет спустя я читал «Сто писем 1938—1944 годов» Заболоцкого, его же здорово мучили (пытали, чтобы выбить признания в антисоветской пропаганде в 1938 году – прим. авт.), его довели почти до безумия, и так же врачиха пришла к нему, увидела и заплакала. Вот что свои люди могут делать со своими людьми. А ты говоришь, война.

– Однажды ты сказал, что несколько раз начинал жизнь заново. Что это были за моменты и как ты их переживал?

– Я начинал жизнь с нуля. Это было раз семь. Первый – связан с отцом. Когда я хотел его убить. Он измывался над матерью страшно, каждый день пьяный домой приходил: избиения, избиения, избиения. С этим ничего не поделаешь. Я понял, что тут один выход – грохнуть его и все. Я понимал, что он мой отец, но я его отцом давно не считал. И сейчас не считаю.

Я приготовил орудие, дубинку, думал, сзади подойду и дам по голове. А я подросток уже был здоровый, сильный, спортом занимался – убил бы, ну или искалечил. Да простит меня Бог. Переживал все это страшно: плакал каждый день. Понятно, грех не искупаемый. Брат младший меня заложил. Когда мама узнала, она дождалась, когда отец уехал на похороны на несколько дней, быстро разменяла нашу двушку на комнату и однокомнатную квартиру. И все, у меня началась новая жизнь. Я умер прежний.

«Например, ты смотришь на дерево, а потом сдираешь свое видение его и обнаруживаешь на его месте дерево пустоты». 

Я умер как скульптор, как рисовальщик, я очень хорошо лепил, но отец в свое время вынудил меня все мои поделки уничтожить.

В армии я стал новым вот в чем. Я шел в библиотеку, брал журналы, в которых видел только островки стихотворных цитат и литературоведческие статьи. Ахматова могла попасться, Мандельштам… Некоторые из них, например, Пастернак, публиковались тогда без имени, но я подозревал, что это какие-то офигенные поэты. «Мело-мело по всей земле» – это запоминалось навсегда. Там я стал профессиональным читателем. Это вторая моя жизнь была.

Перерождение происходит недолго. Бум – и ты умираешь. Обычно я засыпал после каких-то потрясений – и просыпался другим человеком, которому казалось, что произошедшее – ерунда. С пьянством так же. Я еду в трамвае и думаю: «Боже мой, как так я больше не выпью?» Я никогда не сплю в транспорте, нигде, но тут засыпаю, просыпаюсь, и у меня появляется новое зрение, я вижу по-другому. Зрение – это ведь обычно устойчивая картинка: кружка – это кружка, ручка – ручка, женщина – женщина. На самом деле это не так. На самом деле надо иногда сдирать свое зрение с предмета и видеть другой предмет. Там может вообще ничего не оказаться. Например, ты смотришь на дерево, а потом сдираешь свое видение его и обнаруживаешь на его месте дерево пустоты. Ты чувствуешь, что становишься свидетелем процесса порождения непонятного чего-то, понимаешь, что ты чего-то, дурак, не видел и рождаешься заново, в каком-то неожиданном качестве или статусе. Я думаю, это у всех так.

Мне всегда казалось, что мое зрение сужалось. А на самом деле концентрировалось, все кусочки света, фотоны, в темноте одиноко болтавшиеся, сошлись в один столп света, который может быть столпом света или столпом тьмы. Тьма тоже светлая. Я это тоже понял. Более того, я даже люблю выходить во тьме в Каменке, гулять среди деревьев. Знаю там все наизусть, и они, деревья, меня знают. Потрясающе.

Когда Каменка у меня появилась, я тоже умер и родился заново. Мама умерла в 2004 году – это для меня было самое сильное потрясение после смерти друга Саши, который умер в 2002 году.

Семь раз у меня, как у кошки, уже жизнь заканчивалась. Еще две осталось жизни.

Юра с женой Кирой в Каменке, в доме, построенном своими руками.

– А после физической смерти будет новая жизнь?

– Конечно, я сменю планету. Не та планета оказалась. Здесь хорошая планета, хорошие люди, хорошие животные, деревья, вода, небо. Я уверен, что есть другие планеты. Это бредом может показаться. Но это бред выстраданный. Убежденность в том, чего, с точки зрения обывателя, не может быть. Наверное, есть где-то планета Художников, там окажусь. Если там (показывает пальцем наверх – прим. авт.) так решат. Я уверен в том, что душа бессмертна. И не верю в тот свет. 

– С чертями и кипящими котлами?

– Да, это смешно просто. Я верю в то, что человек меняет планету. Если у человека есть душа, она работает, работает, работает, значит, человек бессмертен. Создатель, Творец – ты же его некий продукт, и ты тоже можешь быть похожим на него, ты тоже должен творить и создавать.

«Чистый тротуар – это тоже текст».

Душа должна страдать и радоваться. И страдать больше, чем радоваться. Пушкин же сказал: «Я жить хочу, чтоб мыслить и страдать». И в то же время: «Дар напрасный, дар случайный, жизнь, зачем ты мне дана?» «Дано мне тело, что мне делать с ним?» – Мандельштам. Это капитальнейшие вопросы.  Если ты их для себя решаешь (ты их не сам, конечно, решаешь, тебе помогают, и вы мне в том числе помогаете, а я – вам, мы друг другу помогаем), происходит попытка создать что-то такое, чего никто не может создать. Стихи, любые тексты, архитектурные и технические – какие угодно. Чистый тротуар – это тоже текст. Ты создаешь, потому что господь Бог создал тебя. Я не такой категоричный стал, как раньше. Раньше говорил, что Бог в каждом человеке есть, но ведь он может и уйти из человека. Что там делать, если там сплошные чипсы, пиво и порнуха? Душа тоже может сказать: «Все, я пошла».

– То есть бездушный человек – это не фигура речи?

– Это прямая номинация. Язык никогда не врет. Бездушный человек. Безбожник. Это не когда ты не веришь в Бога. В Бога можно не верить, но знать, что он есть. Потому что есть какой-то центр все равно.

Я шучу про планеты, но и не шучу одновременно. Это дикая мысль, а с другой стороны, мы вообще ведь ничего не знаем. Мы вот сейчас разговариваем, а рядом проходит граница, и там другое измерение совсем, там такие же люди ржут над нами. Они нас видят, мы их – нет. Я хочу жить в том измерении, где я могу видеть больше и понимать больше, и писать больше, если Бог мне даст. Если не даст, я буду дрова колоть, бани строить, дома. Я в своей жизни три дома построил своими руками. Еще построю столько же. «Наливай!» – Саша так говорил, когда я уходил в какие-нибудь эмпиреи. Он деревенский парень был, царствие ему небесное, вечная память. Всего Есенина знал наизусть, Клюева, меня всего наизусть знал. Он считал меня каким-то чудом. Мучительные сны, с ним связанные, мне постоянно снятся. Ходим параллельно, видим друг друга. Он мне показывает: сейчас выйдем, встретимся. Выхожу, а его нет, то есть он меня с собой не тащит туда. Мама тоже часто снится, и сны странные. Я кричу ей: «Сейчас я спущусь». А она: «Нет, нет. Я завтра зайду».

«Читают поэзию только люди, которые сами являются поэтами, пусть даже они сами не пишут стихов».

– Ты боишься неизвестности, связанной со смертью?

– Нет, не боюсь. Ну, представь, человек – прораб или каменщик, построил 50 домов в течение своей жизни. Чего ему бояться? Можешь представить? Кто живет в этих домах, знают его, помнят. Он бессмертен. Так же и ты пишешь стихи или что-то еще создаешь, ты, собственно говоря, вечен в пределах этой планеты. Чего бояться-то? Смерти я не боюсь, как таковой. Я знаю, что смерть – это свет вырубят и все, тебя просто не станет здесь.

Я-то понимаю, что какие-то вещи должны происходить после, потому что смерть – это процесс, который рано или поздно заканчивается. А за смертью что? Какое-то новое существование, иное, мы его не знаем, и нам не дано этого знать.

В Каменке, под портретами самых близких людей: дочери, дедушки, мамы, Бродского, Ахматовой, Набокова, Бунина...

– В твоей книге о Борисе Рыжем есть момент, когда в какой-то компании Борис начинает читать стихи, читает-читает, не может остановиться, и какая-то женщина обрывает его словами: «Борис, стихи никому сегодня не нужны. Успокойтесь». Нужны ли стихи сегодня? И зачем тебе стихи?

– Стихи и поэзия – разные вещи. Стихи нужны всегда. Почему? Потому что человек, когда появляется на свет, начинает говорить стихами. Все рифмует, все ритмизирует, все напевает. Человек умирает – и перед смертью начинает говорить стихами: все рифмует, все ритмизирует, напевает. Стихи, наверное, выражение наших глубинных сил, которые мы не растрачиваем в сексе, в работе, в войне и прочем. Это какая-то другая энергия, она должна тратиться нами. Стихи были, есть и будут всегда. В литературе.

Что касается поэзии, поэзия никогда не была востребована, потому что поэзия – это вещь уникальная. Поэтов в России пусть будет три десятка, а читателей поэзии в России, наверное, тысяч тридцать. Читают поэзию только люди, которые сами являются поэтами, пусть даже они сами не пишут стихов. Почему не пишут? Не имеет значения. Эти люди являются держателями основных, самых ценных качеств данной нации и вообще планеты нашей Земля. У нас же, к сожалению, не планета Поэзии или Искусства, а планета Денег и Войны. Вся история это показывает.

Господь дает на миллион человек одного поэта – у меня данные за последние 350 лет. Почему так мало? Я не знаю. В Москве, думаешь, много поэтов? Нифига. Стихотворцев много, талантливых. Они прекрасно имитируют поэзию, это не фейк, это имитация, причем полнокровная, очень ценная, очень красивая. Но это не поэзия, потому что поэзия всегда говорит о главных предметах. А стихи – о чем угодно, в том числе и о главных предметах. Главные предметы – это понятно: душа, дух, счастье и ужас одновременно перед бытием, которые мы испытываем, познание бытия.

Поэзия – это самый бескорыстный, самый мощный и, может быть, самый эффективный способ познания. Все сначала поэтами открывалось, а потом физиками и математиками. И сейчас так же. Поэт все предугадывает наперед. Никто только не слышит, не верит. Взял бы Путин рядом с собой посадил Ольгу Седакову, Ольга Седакова – подлинный поэт, и я уверен, что многое у нас в стране изменилось бы. У политиков нет дара предвидения и всеведения, а у поэтов есть. Поэт появляется на свет и все уже знает. Знает теорию относительности, он не понимает ее, не формулирует, просто знает.

Я слышу эти разговоры, сколько живу: «Поэзия умирает, язык умирает». Никакой язык не умирает, он болеет, сейчас он болеет жаргонами. При Пушкине он болел галлицизмами. При Ломоносове – германизмами. Сейчас английским болеет и какими-то непонятными для меня словообразованиями из английского. Например, «позиционировать», «негатив», «озвучивать». Но «позиционировать» и «озвучивать» я слышу все реже. «Негатив» и «позитив» тоже скоро исчезнут, все снова вернутся к русским словам. «Не порти другим настроение! Выйди вон!» – снова будут говорить. Раньше говорили: «Какой светлый человек!» А теперь: «Какая харизма!» Какая харизма? Тоже умерло слово, уже не говорят так.

– А слово «интеллигентный» живо?

– Оно вечное. Интеллигент – это интеллектуал, человек, который все понимает и пытается другим людям все объяснить. Интеллигенты всегда были, есть и будут. Я не думаю, что это хорошо одетый человек с хорошими манерами, начитанный. Такой человек может быть полной сволочью, расстрельщиком. Интеллектуалов очень мало, потому что жить только интеллектом – значит, лишиться всего: положения, денег, на тебя смотрят, как на юродивого. На меня всегда так смотрели, я никогда не хотел стать ни кандидатом наук, ни доктором наук, ни профессором. Меня это вообще не интересовало, честно сказать. Мне интересно было преподавать – я преподавал. И только мои учителя Эра Васильевна Кузнецова и Людмила Григорьевна Бабенко заставили меня защитить кандидатскую и докторскую. Все получалось само собой. Но Майя Петровна, вот предвидение, сказала, когда я еще только из армии пришел и мы познакомились: «Юра, ты будешь и кандидатом, и доктором». Откуда она это знала?

– Ты же тоже предвидишь некоторые вещи.

– Некоторые – да. Кира (жена Юрия Казарина – прим. авт.) знает. Угадываю страшные вещи, я стараюсь этого не делать. Есть вещи, которые не надо знать, сам себя убьешь этим знанием. Я могу, не напрягаясь, посмотреть на человека, сказать, сколько ему лет, как его зовут и сколько он проживет. Но зачем? И я вижу больного сразу, могу сказать, что надо срочно бежать к врачу. Но я ведь могу ошибаться. И поэтому я не могу говорить. Я же не пророк, не предсказатель.

Да, у меня бывали всякие видения. В детстве это со мной случилось в первый раз. Мальчишкой совсем ехал в автобусе к дедушке в Шабры. Ехал, смотрел в окно, обернулся и увидел, что в автобусе сидят не люди, а скелеты. Это не страшно. И сейчас я раз в неделю или в две вижу что-то подобное. Что это, я не знаю.

У дочери такая же история. Она мне говорит: «Папа, я иду и вижу, что меня сбивает машина, я подлетаю, падаю на асфальт, по мне машины едут». Я спрашиваю: «Что ты делаешь?» Она говорит: «Я меняю курс». И я так же поступаю.

«Чем больше живет поэт, я на своей шкуре чувствую, тем больше в нем становится поэта и меньше человека».

– Когда ты ощутил себя в поэзии? Что это было за чувство?

– У меня было три разных чувствования себя в поэзии. Первое пришло, когда я ничего не чувствовал и не понимал. Я только ощущал стопами эту землю и теменем упирался в небо, а вокруг меня была деревня: я жил, в основном, у бабушки и дедушки, там была для меня исконная, изначальная поэтическая среда. Там было много книг.

Второе состояние мое – ложное пространство, оно не является поэтическим, оно художественное – это литература. Когда я попал в него и начал публиковаться, может быть, лет 15 я потерял, потому что общение с писателями ничего не дает, коллективизма в поэзии не может быть.

Третье мое состояние (наверное, лет 10-12 я уже так живу) – осознание себя частью фигуры поэта русского, я завишу в равной степени от Пушкина и от Ольги Седаковой, от Гандлевского, Кушнера. Мертвых там нет, потому что стихи вечны, потому что это голос, музыка, такие смыслы потрясающие! Чем больше живет поэт, я на своей шкуре чувствую, тем больше в нем становится поэта и меньше человека. Наверное, у любого профессионала так: инженера, журналиста, ученого, водителя троллейбуса. Все больше водителя троллейбуса, чем человека. С чем это связано, я не знаю. И как это действует, пагубно на данного человека и окружающих людей или нет, тоже.  Хотя я знаю, что принес окружающим людям много несчастий. Маме моей, которая говорила мне: «Юрик, не печатай больше книг, ты так страдаешь из-за всего этого». Женщинам, своим детям.

Дверь в комнату Юрия Казарина, окруженная коллекцией из 750 ключей.

– Твои стихи переведены на разные языки. После перевода они остаются твоими?

– Я не пишу стихи в смысле сажусь и придумываю. У меня в стихах нет лишних слов, их вообще очень мало, я использую, как правило, общеупотребительные слова, которые есть в каждом языке. Поэтому при переводе ничего не теряется, теряется просодия, может быть, теряется русскость. Задача переводчиков – создать французское или английское стихотворение на основе казаринского оригинала, потому что культуры разные.

– У Бродского – Венеция, у Майи Никулиной – Крым, у Пушкина – Грузия. Какое твое пространство?

– Географически для меня это деревня Каменка. Для меня больше нет мест. Это моя Венеция, мой Крым (у меня бабка из Крыма), моя Москва (центральная, где Китай-город, я очень люблю это место), мой Питер – самый красивый город, который я видел, он не сравнится с Парижем, Лондоном, даже с Будапештом прекрасным.

Почему Каменка? Я не знаю. Наверное, потому что там рядом Коуровка и Слобода, где мои предки жили по отцу. Может быть, потому что это северо-запад, тайга, а там тундра, и река единственная в мире, которая течет не с севера на юг и с юга на север, а с востока на запад. Наверное, там есть особая сила места, энергия места, Майя об этом много говорит. Не даром там раньше много художников жило.

Как не человек, а человек, страдающий, думающий свои стихи, я перестал распространяться куда-то. Меня мало интересует экстенсивность: больше явлений, предметов, лиц, фактов. Я вдруг сконцентрировался, не сам, концентрация произошла сама по себе, и мой space как «место» по-английски превращается в space как «космос». Я живу по вертикали уже дюжину лет точно. Я не самоустранился из жизни, она мне интересна, нравится, не нравится, я в ней участвую, как могу: женился недавно, влюбился в женщину, она в меня тоже почему-то влюбилась – дикость полная! Я вижу дерево, человека, любой предмет в вертикальной плоскости. Это взгляд из-под земли по вертикали или с неба по вертикали. Вертикальное зрение не у многих было – я не хвастаюсь, что я такой, просто я такой. Данте считал, что бездна там (показывает вниз), я считаю, что она там (показывает наверх).

У каждого же космогония своя, каждый строит свое здание для этого космоса. И я в этом потоке вертикальном живу. И мне так трудно жить. Раньше стихи писал довольно легко, ну, какой-то талантишко был, а сейчас совсем другое: ты мучаешься над стихами часами, сутками, неделями, месяцами. Я же много что пишу. Научные тексты, эссе для журнала «Урал» и стишки. Я стал по-другому все это чувствовать, потому что полностью освободился от обывательской жизни. Может быть еще и потому, что все умерли – от мамы до дедушки, и я уже не должен ни с кем притворяться своим.

 

Также вы можете прочитать предыдущее интервью с Юрием Казариным: "Мы все ангелы, надо только об этом вспомнить".

поделились
в соцсетях


Комментарии пользователей сайта

Комментариев пока нет, оставьте первый комментарий.

Оставьте комментарий

Добавить комментарий

Официальный сайт Управления культуры
Администрации Екатеринбурга

Новости
Диалог
Арт-терапия
Афиша
Места
Прямая линия
Управление культуры
База тегов