Поиск по сайту

30 Ноября 2018

Алексей Иванов: «Созидание – главная жизненная стратегия человека с уральским менталитетом»

Цитаты из разговора с писателем


Автор: Елена Азанова Автор: Елена Азанова
Фото: Анна Храновская Фото: Анна Храновская
Мне нравится!

В начале недели в Ельцин Центре состоялась встреча с писателем Алексеем Ивановым, главной темой которой, как и стоило ожидать, стала премьера экранизации его романа «Ненастье». Разговор, однако, не ограничился обсуждением книги и сериала. В нашем цитатнике Алексей говорит об уральских пассионариях, пользе амбивалентного взгляда на историю города, региональной идентичности и ненастье как неспособности изменить себя.

Время (90-е годы. – Прим. ред.) было разное, его нельзя мазать одной красной краской, одной черной или одной белой. Время было амбивалентное. Безусловно, оно было очень трудным для людей. Но, тем не менее, в это время действовал мощнейший созидательный тренд, и, собственно, об этом, на примере Екатеринбурга, я написал книгу «Ёбург». Сейчас нация относится к этому времени достаточно однозначно, то есть закрепила в своем сознании за эпохой 90-х ярлык национальной катастрофы, развала, разрухи и всех подобных ужасов. Но я предпочитаю, прежде чем навешивать какие-то ярлыки, определиться с позицией смотрящего. Вот с какой позиции мы смотрим на 90-е? Если мы смотрим с позиции Советского Союза, например, восьмидесятых годов, то, конечно, это развал. Но если мы смотрим с позиции дня сегодняшнего, то это все-таки в первую очередь время созидания. Сложного, порой неправильного, сопряженного с огромными страданиями и муками народа. Но тогда были образованы основные институты, которые определяют нашу нынешнюю жизнь. Во-первых, это институт частной собственности, а без частной собственности мы не можем свою жизнь представить, а во-вторых, институт выборов. Разумеется, выборы работают криво-косо, но мы уже понимаем, что такое выборы и какими они должны быть в идеале. К сожалению, государство в 90-е годы самоустранилось от социальных вопросов, но во главе угла стояли другие задачи – создания этих самых институтов. И государство наше, как это ни странно, с этими задачами справилось. Редко такое случается, когда государство справляется с задачей, которую ставит перед собой, но в 90-е оно справилось. К сожалению, ценой национальных жертв.

Когда обществом правят пассионарии, это время плохое, время тяжелое. Как говорил кто-то из китайцев, не дай вам бог жить в эпоху перемен. Вот 90-е годы и были этой эпохой перемен. Но пассионарии не являются сами по себе из ниоткуда – выскочили и начали всеми руководить. Пассионарии появляются из социальной среды, и 90-е были временем, когда на арену впервые после долгого-долгого перерыва, впервые после Гражданской войны вышел народ, он был не готов решать, не умел решать, как ему жить, он был властью за 70 лет отучен это делать. И в 90-е он начал решать, как получалось. А получалось у него плохо. Но никто над ним не стоял – ни власть, ни партия.

90-е были годами, когда история сдвинулась с мертвой точки, история началась. История касалась непосредственно каждого. И пассионарии были выразителями духа истории. Поскольку ориентиров не было, пассионарии действовали на страх и риск, в меру своего разумения. И это был большой минус: не было рамок, которые вводили бы их деятельность в какое-то цивилизованное русло. Но хорошо то, что, если бы не эти пассионарии, мир бы не изменился таким кардинальным образом.

Россель нес в себе определенную идею – идею государственности, идею индустрии, которая была не совсем адекватна эпохе и, может быть, не совсем плодотворна с точки зрения будущего. Но тем не менее она была понятна нации, и Россель пользовался огромной поддержкой в силу того, что говорил вещи, которые были понятны и близки многим. Он был не просто чиновник, который пришелся к своему время, он нес в себе идею индустриального развития. Она сомнительна, но была понятна тем людям, которые считали Екатеринбург индустриальным городом. Может быть, Россель не остановился бы на индустриализме и пошел бы дальше. Но он дошел туда, куда смог дойти. Идея по-прежнему актуальна для уральского культурного пространства, и Россель навсегда остался знаменем этой идеи.

Может быть самостоятельность в виде уральской республики – полумифического проекта. А может быть самостоятельность в виде полноценного государственного федерализма, где регионы сами за себя принимают решения, в том числе и Свердловская область.

Легендарный руководитель уралмашевцев Цыганов – тоже пассионарий, но криминальный. Точно так же, как художник Голиздрин, который разыгрывал акцию «Свадьба Ихтиандра» – это ужас, волосы дыбом. Пассионарий – это не хорошо и не плохо, это человек, наделенный энергией, который двигает нацию вперед – часть нации, сознание нации, но все равно двигает благодаря собственной энергетике и благодаря тому, что он точно чувствует, пусть и на подсознательном уровне, что нужно, что востребовано.

В книге «Ёбург» описана почти документальная история афганского сообщества – это тоже пассионарии, и это совсем не криминальное сообщество, по крайней мере, в начале. Есть много других сообществ: МЖК, рок-клуб, демократы 90-х годов. Что сейчас стало с этими сообществами? Куда они делись? Или они мимикрировали под нынешнюю действительность, или они развалились.

История творилась только в 90-е. В нулевые она остановилась. И пассионарии стали не нужны. Поскольку остановилась история, эти сообщества лишились возможности влиять на ход событий. Лишившись их, они превратились в компании приятелей, компании ветеранов. В них уже нет созидательного духа. Не потому что люди стали хуже. История остановилась, поэтому сообщества стали бессильны.

Мы не можем терпеть амбивалентности взгляда на историю. Нам нужна однозначность, а вслед за приговором желательно сразу расстрел и вычеркивание из памяти. Мы не можем понять, что явления функционируют на разных уровнях. Вот есть город Чикаго. Есть бандит Аль Капоне, который ничего хорошего не творил, получил по заслугам, помер, сгнив от сифилиса. Но тем не менее Аль Капоне – бренд Чикаго, и очень многие люди едут в Чикаго только для того, чтобы посмотреть те кварталы, где хозяйничал Аль Капоне. Он привлекает огромное количество туристов, выпускается огромное количество и научной, и популярной литературы, есть сувениры, посвященные ему. Это герой поп-культуры. Аль Капоне зарабатывает деньги для Чикаго. Никто не говорит, что он хороший. Но он хорош тем, что можно как-то его конвертировать в бренд, который будет приносить городу и доходы, и узнаваемость. И такое отношение к истории кажется мне более разумным, чем у нас в России. Если у нас есть какое-то явление, и мы это явление признаем плохим, то мы его не только искореняем, но и из памяти выбрасываем, и уже никак больше не используем во благо. Екатеринбург, кстати, как-то отходит от этой классической российской традиции в истории с расстрелом царской семьи. Расстрел превратился в бренд, который приносит городу деньги. Хотя, разумеется, то, что на расстреле город зарабатывает, не означает, что город прощает это преступление. Просто в современном обществе так положено, и надо видеть разницу между этической оценкой события и возможностью коммерческого использования во благо горожан. И вот та амбивалентность, о которой мы говорим, она всегда воспринимается как негатив. Но надо разделить: в каком смысле это явление негатив, а в каком – позитив. Если брать ту же группировку «Уралмаш», то я уверен, что лет через 50 это будет такой же бренд, как Аль Капоне.

Я с «афганцами» не общался с тех пор, когда собирал материал для «Ёбурга», но в последние дни они снова появились в моей жизни, что, собственно, понятно. Российские «афганцы» однозначно за роман и книгу «Ненастье». У екатеринбургских – отношение двойственное. С одной стороны, они благодарят за то, что их тему подняли, что на основе событий из их личной истории написан роман и снят фильм. С другой стороны, они пытаются вносить свои «правки». Во-первых, после драки кулаками не машут, и вносить коррективы уже поздно. Во-вторых, у каждого своя точка зрения на эти события, и к подобным «переписываниям» я отношусь скептически. Когда я собирал материал, я обращался к разным источникам и действовал перекрестным опросом. И нынешние коррективы «афганцев» продиктованы желанием как-то выставить себя несколько в ином свете. Это совершенно человеческая реакция, она должна быть, и она, разумеется, есть. Есть и общие, и детальные коррективы. Детальных больше. Приведу пример с бандитами. После того, как «Ёбург» вышел, один из злодеев, упомянутых в книге, отсидел свой срок и переслал мне большое сообщение, которое начиналось со слов: «Эта книга очень плохая, там все переврали». Вранье заключалось в том, что я написал, будто он стрелял из подвального окошка второго подъезда, а он стрелял из подвального окошка третьего подъезда. И таких вот «правок», из которых большие выводы делаются, огромное количество. В том числе и от «афганцев».

Главная причина трагедии людей 90-х годов – смена исторической парадигмы. История остановилась, эти люди стали не нужны, и они начинали спиваться, совершали глупые поступки или просто уезжали за границу.

Серегу Лихолетова я писал с лидера афганцев Владимира Лебедева, хотя Лебедев по характеру не походит на моего героя. Лехолетов – это образец лидера 90-х годов, тот человеческий тип, который существовал в девяностые, но исчез в нулевые. Сейчас таких людей не существует. Это одновременно и альтруист, и общественный лидер, человек бескорыстный, честный. В то же время он – эгоцентрик, зацикленный только на себе и ради славы согласный на очень многие поступки. Это экстремист, порою даже авантюрист. Такие люди могли двигать за собой сообщество. И Серега Лихолетов берет себе в любовницы 15-летнюю девочку по той же причине, по какой делает все остальное: он испытывает границы реальности, он раздвигает границы дозволенного. Он дерзкий. Дерзкий и в социальном смысле, и в личном. Расстается Серега с любовницей по банальной причине – потому что она перестала быть 15-летней, перестала быть вызовом обществу и поэтому стала ему не нужна. В этом никакой трагедии нет, потому что он ее не любил, и она ему была нужна до тех пор, пока шокировала всех остальных.

Я испытываю некую робость перед дерзкими людьми – мало ли что они выкинут. Но такие люди должны быть. Должны быть зануды, которые все знают досконально, должны быть краснобаи, короли компании, у которых хорошо подвешен язык и нет ничего в голове. Все должны быть.

Прототипа у героя отца Тани не было, хотя таких людей я встречал в большом количестве в жизни. Этот человек является олицетворением ненастья. Что такое ненастье? Это самозакабаление. Человек загоняет себя в ловушку и не может из нее выйти. Яр-Саныч – человек слабый. Он находился в сильной позиции при советском строе. Он был успешный спортсмен, возглавлял секцию, пользовался уважением. Но он не понимал, в каком времени живет. Когда советская власть рухнула и все его секции потеряли значение, он получил хороший пост – ему было чем заняться, он пользовался популярностью «афганцев», он получал неплохие деньги. Но он был страшно недоволен тем, что утратил прежние позиции, не понимая, что новое время дало ему шанс. И его внутреннее недовольство его и довело до того бесчеловечного состояния, в котором он заканчивает свою жизнь в романе. Этот человек начал расчеловечиваться и, в конце концов, полностью утратил человеческий облик. Он стал жертвой ненастья. Но жертвой он стал не потому, что рухнул Советский Союз, а по своей вине.

Система образов в фильме построена немного не так, как у меня в романе. И Маковецкий отличается от того Яр-Саныча, который описан у меня. Урсуляк рисовал чисто советского человека, причем рисовал самыми отталкивающими чертами. Маковецкий играет такого персонажа, благодаря которому нам, зрителям, не хочется возвращаться обратно.

Я считаю, что советских союзов было как минимум три. Первый для меня – это солнечная страна моего детства, где было весело, хорошо, свободно. В этой стране я не видел разницы между запретами государства и запретами родителей. Родители не разрешали выходить со двора, государство не разрешало выезжать за границу. Запреты были одного порядка и казались вполне разумными. Это солнечная страна, которую я вспоминаю с нежностью и теплотой. Есть другой Советский Союз – социальное государство, которое худо-бедно заботилось о своих гражданах. Оно было на это нацелено. Это государство мы уважаем, мы склонны его идеализировать и хотим его восстановления. Хотим восстановления социальности. Есть третий Советский Союз – идеологическая машина подавления свободы личности, подавления всего, закатывания всех в один формат. Эта машина отработала, нам она не нужна, и к ней мы никакой ностальгии, как я надеюсь, не испытываем. Но так получается, что, когда мы восстанавливаем социальный Советский Союз, восстанавливаем-то в первую очередь идеологическую машину. И поэтому ностальгия скорее вредна, чем полезна.

В жизни человеку нужна арена, на которую он выходит драться, но не мешало бы, чтобы рядом был вход в бункер, чтобы, если что, можно было убежать и спрятаться.

Когда у академика Лихачева спросили, что такое русский характер, он ответил, что никакого русского характера не существует. У всех наций характер одинаковый. Национальный характер – не качество, а оттенок. И это абсолютно правильно сказано. То же самое: уральский характер – не качество, а оттенок. То есть не то, чтобы уральский человек был гораздо более независим, чем сибирский или помор. Уральцы отличаются от жителей других регионов, но по другой причине. Тут мне опять придется углубляться в дебри. У каждой региональной идентичности есть главная ценность, через которую происходит самореализация человека. Уральская региональная идентичность – заводская. Для нее главная ценность – труд. Для уральского человека главным городом является город-завод, главный культурный герой – Данила-мастер, человек труда. Труд – это и наказание, и награда, и способ проведения свободного времени, и способ самовыражения, реализации, самопрезентации. Уральскому человеку дали миллион долларов – что он сделает на них? Он построит маленький заводик и будет выпускать продукцию. Труд для него – самое главное. Есть среднерусская, крестьянская идентичность, для нее главная ценность – власть и собственность. Главный ее герой – богатырь, который защищает крестьянскую общину, то есть власть и собственность. Если дать этому человеку миллион, он купит себе место в Думе или усадьбу, но никак не заводик. На севере и в Сибири реализуются через предприимчивость, в казачьих регионах – через ценности свободы и равенства. Если посмотреть книгу «Ёбург», главные герои постоянно что-то делали, не отнимали у кого-то, а что-то создавали. Созидание – главная жизненная стратегия человека с уральским менталитетом.

Роман гораздо жестче фильма, и сам Урсуляк об этом тоже говорил. В романе гораздо больше насилия, мата – в фильме вообще этого нет. Представить себе нематерящегося солдата невозможно. В романе больше экстремизма, отчаяния. Я это говорю не для того, чтобы принизить фильм – просто у нас разные художественные задачи. Я могу отвечать только за своих «афганцев». Да, мне бы хотелось, чтобы в фильме они были показаны пожестче.

Урал – не то, чтобы моя тема. Урал – моя подпора, та среда, которую я знаю прекрасно. Писатели бывают двух типов. Один тип называется ВПЗР – великий писатель земли русской. Обычно это писатель, который всем своим творчеством окучивает одну единственную великую титаническую идею – чаще всего, это идея страдания русского народа, или идея величия русского народа, или идея злодеяний российской власти. Есть другой тип писателя – буржуазный. Эти писатели своими произведениями отзываются на раздражители эпохи. И я отношусь ко второму типу. Своими произведениями я отзываюсь на то, что меня больше всего достает в жизни, то, что мне кажется важным, то, что меня тревожит. В последнее время меня очень напрягало возрастание некой идеологичности, и я написал роман «Пищеблок». Да, он про вампиров, но в принципе это роман о том, как устроена идеология и нужна ли она нам. Так же я писал все остальные произведения. Я выбирал, что меня больше всего достает, и писал об этом.

Мне нравится, как сказал Охлобыстин: «Русская национальная идея – это мешать всем остальным национальным идеям». Точно сказано, хотя и обидно. Я не думаю, что нужно иметь какую-то национальную идею. Я считаю, что это немножко неправильно. Нужно жить по принципу «пусть расцветают все цветы». Пусть все сообщества имеют свои идеи, главное, чтобы они друг другу не мешали и имели возможности к развитию. Это главная задача России как сложного, мультикультурного, поликонфессионального и многоукладного государства. Говорить о единой идее в такой сложноустроенной стране – просто преступление. Я об этом писал книгу «Вилы», когда рассказывал о пугачевщине. С XVIII века ничего не изменилось: нет такой идеи, которая была бы равнопривлекательна для всех. Суть империи в том, что она каждого притесняет по-своему, каждого лишает чего-то своего. И кто пытается восстать против империи, восстает против своего соседа. Идея империи – идея насилия. Когда мы начинаем говорить об общенациональной идее, рано или поздно мы скатываемся к идее тоталитарного государства. Я не думаю, что эта идея была в позднем Советском Союзе. Я не думаю, что люди 1980-х думали: мы живем, чтобы строить коммунизм. Никто не думал про коммунизм. Я отлично помню своих родителей: никакой общей идеи не существовало. Может, поэтому Советский Союз и рухнул. И в романе «Ненастье» я показываю эволюцию одной частной идеи. Но, тем не менее, это идея, которая объединяла ветеранов Афганистана. Сначала это была идея афганского братства: брат брата не кинет. В любом обществе есть пятая колонна: есть менты-афганцы, есть политики-афганцы, они нас поддержат. Потом на смену Лихолетову пришел новый лидер с новыми идеями. Егор принес идею «мы – солдаты, мы сильнее всех, и мы всех нагнем». Союз ветеранов превратился в криминальную группировку и действовал только насилием. Третий лидер принес новую идею – «мы – ветераны, и нам все должны». И союз ветеранов превратился в полукриминальный-полуподпольный бизнес-альянс. Потом приходит следующий лидер, полковник, и у него следующая идея – «все принадлежит мне, а вам – объедки с моего стола». Я показал, как эволюционировала советская идея в одном сообществе: от общественной организации через криминальную группировку к частному бизнесу и частной собственности одного человека. В общем, я считаю, что национальной идеи быть не должно.

Фильм по моему роману «Тобол» выйдет в прокат в феврале. Это будет 8-серийный сериал, он будет показан скорее всего по Первому каналу. Сейчас идут работы над экранизацией романа «Сердце Пармы»: под Москвой строятся декорации средневекового города Чердынь, режиссером будет Антон Мегердичев, который всем известен по фильму «Движение вверх». Это тоже будет полнометражный фильм и сериал. Идут работы по экранизации романа «Общага-на-крови». Там режиссером будет Роман Васьянов. Он известен как оператор фильмов «Ярость», «Отряд самоубийц». Проданы права на экранизацию романа «Псоглавцы», и сейчас уже со мной киношники ведут переговоры про экранизацию «Пищеблока». По поводу «Ненастья» было шесть предложений, причем первое поступило до того, как книга вышла из печати, и я выбрал лучшее. Так же я поступлю с «Пищеблоком»: подожду все и выберу лучшее.

Роман «Общага-на-крови» я писал, будучи очень молодым человеком, мне было 21-22 года. Я был максималистом, мне хотелось любую драму докрутить до трагедии, и результатом такого максималистского взгляда стал роман. Его можно считать юношеским, хотя по зрелости таланта он нисколько не юношеский. Он пользуется большой популярностью у молодой аудитории, которая является ровесником главного героя. Но я не ровесник главного героя, я вдвое старше, и сейчас так мрачно и так отчаянно на мир не гляжу.

У сериала аудитория гораздо шире, чем у романа – вся страна, весь народ. Я ведь не занимаюсь маркетингом своих произведений. Есть наблюдение: писатель пишет произведение, которое сам хотел бы прочитать. Я работаю точно так же. Я ориентируюсь на мнение читателя, но этот читатель – я сам. Мне хочется, чтобы это было интересное чтение, потому что я люблю сюжетные вещи. Но я не спрашиваю ни у кого, как написать роман, как проставить этические оценки, как выстроить сюжет, в каком жанре – это все я решаю сам, без оглядки на аудиторию.

Мне надо знать, что «афганцам» самим хочется о себе услышать? Я считаю, что фильм «Ненастье» для «афганцев» – благо. Да, быть может, они временами показаны болванами, дураками, хулиганами и даже бандитами, но тем не менее зритель видит, что это люди, люди страдающие, люди, у которых есть сердце. Мне в этом фильме очень нравится сцена, когда автобус везет афганских жен на заселение в дома на сцепе. Вы все понимаете, что имелись в виду дома на улице Таганской в Екатеринбурге. Играет прекрасная музыка, едет автобус, наполненный прекрасными женщинами с детьми. Понятно, что это символ ковчега, новой жизни. Когда эти символы воплощаются на материале «афганцев», это уже включает их в общую человеческую парадигму. Не выделяет их из состава народа, а говорит, что вы – плоть от плоти, вы – наши, и мы вам сочувствуем. И даже если «афганцам» этот фильм не понравился, хотя мне кажется, что многим он понравился, он делает солдата, воевавшего в Афганистане, ближе к другим русским людям, чем было до фильма.

У фильма и у романа разные художественные задачи. Я писал о ситуации ненастья, которая в российской истории не прекращается, поэтому у меня действие начинается во времена Советского Союза, а заканчивается в 2008 году. Девяностые годы – это большая часть, но не все время. А под ненастьем я имею в виду ловушки, в которые человек попадает и не может выйти, пока не изменит самого себя. Даже не только человек, а целое общество. В романе я описал два вида ловушек. Один вид – это ловушки личные, человеческие. Для Лихолетова такой ловушкой была афганская идея. Когда он вышел из тюрьмы, жить с ней он уже не мог, но и отказаться тоже не мог, и поэтому погиб. Для Танюши такой ловушкой оказалась ее бездетность. Она и жизнь построить не могла, и ничего изменить в ней не могла. И для нее выходом была ситуация, когда она изменила саму себя, когда начала жить для того, кто ее любит, а не ради себя и своих страданий. Такой же ловушкой для Германа были деньги, которые он украл. Он и унести их с собой не мог, и бросить тоже. Есть подобные ловушки социальные. Первая – я ее описываю в Афганистане, когда четыре солдатика прячутся в каменном развале. Они и уйти оттуда не могут, и остаться тоже. Им надо как-то менять себя, менять ситуацию. Другая – ситуация с домами, в которые заселились афганцы. И жить в них невозможно, потому что ни электричества, ни больниц, ни садиков, и бросить их они тоже не могут. И тоже нужно менять себя, чтобы выйти из этой ловушки. Эти ловушки я и назвал ненастьем.

Все девяностые годы были одной такой ловушкой – ловушкой беспредела. Можно ли жить по беспределу? Нации пришлось изменить себя, преодолеть себя, и только после этого нация вырвалась из состояния ненастья. И дело не в нефтяной конъюнктуре и не в правлении Владимира Путина, а в том, что вся нация пришла к выводу, что так жить нельзя. А по поводу мировосприятия у Урсуляка – он снимал не про девяностые, а про переломную эпоху русского народа. До этого такой эпохой была Гражданская война, о которой он снял фильм «Тихий Дон». «Ненастье» он тоже примерно про Гражданскую войну снял, но уже в девяностые годы. Он описывал, как протекает история, он относился к ней эмоционально, но безоценочно. Он показывал, как история что-то принимает, кого-то возносит, кого-то роняет. Он описывал сам ход этой истории, саму кипящую лаву. А морально-нравственных и социальных оценок не давал. И в этом разница между художественными задачами моего романа и фильма Урсул

поделились
в соцсетях


Комментарии пользователей сайта

Комментариев пока нет, оставьте первый комментарий.

Оставьте комментарий

Добавить комментарий

Официальный сайт Управления культуры
Администрации Екатеринбурга

Новости
Диалог
Арт-терапия
Афиша
Места
Прямая линия
Управление культуры
База тегов