Поиск по сайту

30 Декабря 2019

Юрий Казарин: «Мандельштам – это как ночью смотреть на звездное небо»

Интервью с поэтом, лингвистом и философом


Беседовала Елена Азанова Беседовала Елена Азанова
Мне нравится!

Издательство «Кабинетный ученый» опубликовало монографию поэта, лингвиста Юрия Казарина «Поэтическая гармония и внутренний мир Осипа Мандельштама». Мы поговорили с автором книги и нашим другом о поэзии Мандельштама как поэзии абсолютной, о Жизни, Любви и Смерти, которые всегда рядом, а также о том, почему в XXI веке судьба Осипа Эмильевича не была бы иной.

Есть серия книг о писателях «Без глянца». В ней используется принцип создания образа известного человека из зеркальных осколков, из отражений в глазах самых разных людей, с которыми он в жизни хоть как-то соприкасался.

– Этот принцип придумал Викентий Викентиевич Вересаев. Он написал книжку «Пушкин в жизни», где брал одно событие, которое освещали разные люди, которые видели его по-разному. Авторы серии «Без глянца» – молодцы, она попсовая, конечно, привлекательная, красиво оформленная. Но это нужная вещь как ликбез.

– Да, а вот если представить такую книгу о Мандельштаме. Как ты, человек, уже так много о нем прочитавший и написавший о его стихах монографию, описал бы его физический и нравственный портрет?

– Это поэт. Когда мы говорим о поэте, очень трудно говорить о человеке. Конечно, если поэт по-настоящему одарен и обладает действительно глубоким и высоким талантом, к тому же, прекрасно чувствует гармонию, Абсолют. Абсолют – это не Бог, а установленный наилучший твердый порядок бытия, мироздания и Вселенной. Поэт в течение своей жизни создает тексты и постепенно происходит ужасная и одновременно прекрасная вещь – поэт вытесняет человека. Поэтому о Мандельштаме говорить как о физическом существе не имеет смысла. Хотя для меня Мандельштам – очень симпатичный, очень своеобразный человек, упрямый, который мог отстоять свою мысль, вплоть до крови. Это очень сильный был человек. И физически тоже. Он выписал пощечину Алексею Николаевичу Толстому за ложь, которую тот распространял. 

Мандельштам совершил самый страшный поступок, который мог совершить человек во времена, когда злобствовал НКВД и брали всех, в том числе безвинных, и расстреливали. Был такой революционер Блюмкин, который был непонятно кто, скотина политическая. Однажды они сидели в ресторане, и Блюмкин достал списки расстрельные и спросил: «Кого мы грохнем завтра (или послезавтра)?». Мандельштам посмотрел списки и разорвал их на мелкие клочки. И они с Надеждой Яковлевной уехали в Тифлис, и правильно, потому что его расстреляли бы на следующий день. Здесь и физичность, и социальность, и политичность его.

Мне очень сложно говорить о нем как о человеке. Мы же знаем его с конца, с последних стихотворений, с Голгофы. Когда я думаю о нем, я всегда начинаю думать, как бы я себя повел. Я имею в виду не в первой ситуации, когда за стихотворение ему дали 5 лет ссылки и минус 100 городов. А во второй раз, когда его взяли в мае 37-го и отправили в лагерь Владивосток-2, где он и погиб.

Я очень верю Павлу Нерлеру, который написал замечательную книгу «Последние дни Мандельштама», где о Мандельштаме говорят люди, которые в этом лагере были или могли быть, или слышали о нем, или знали тех людей, которые были в лагере вместе с ним. Поэтому я думаю о нем всегда в тот критический момент, когда его взяли, и он понял, что это конец. Ему дали «детский» срок – 5 лет, но он мог умереть в дороге: эшелоны шли месяцами, давали жрать селедку, а воды не давали, и люди просто умирали от обезвоживания. Я Мандельштама вижу не героического, как, по словам Адамовича, его описывала Анна Ахматова. Они сидели в «Бродячей собаке», и Анна Андреевна говорит: «Вот все выходят на сцену, читают стихи, а потом вышел Мандельштам ­– и вдруг лебедь полетел».

Я всегда вижу Мандельштама странным человеком с другой планеты, очень красивым, но не нашей, не человеческой красотой.

Это был не человек в нашем антропоморфологизированном понимании. Это было какое-то другое существо. Такие поэты, как Пушкин, Мандельштам, Рильке, не совсем люди. Он был очень красив, особенно в молодости. Цветаева влюбилась в него – это общеизвестный факт. Он был тонкий, изящный, пластичный. Если Гумилев был красив мужской красотой, то Мандельштам – человеческой. Я всегда его вижу странным человеком с другой планеты, очень красивым, но не нашей, не человеческой красотой. Очень умным, но не нашим, человеческим, умом. Очень талантливым, но не нашим, земным человеческим, талантом. Совсем другой человек. С другой планеты – это, конечно, метафора. Но, наверное, Бог, природа, Абсолют иногда посылают на Землю таких людей, не посылают, а делают таких людей, которые способны перевернуть всю твою жизнь.

Я впервые прочитал Мандельштама в армии. Искал островки стихотворных цитат в журнале «Литературная учеба», где-то попадалось несколько его строк, и я понимал: это что-то небывалое. Такое же ощущение у меня было после прочтения Библии. Ты читаешь и не веришь своим глазам.

Мандельштам для меня, его поэзия – это как ночью смотреть на звездное небо. Смотри, сколько хочешь, смотри, сколько можешь, – все равно не поймешь никогда. Настоящие стихи никогда не поймешь. Они только чувствуются, только ощущаются нами. Мандельштам – настоящий поэт. Поэт таким и должен быть.

– Кто из исследователей творчества Мандельштама больше всего приблизился к сути его поэзии?

– Любого поэта изучают в разных аспектах. Нерлер и Лекманов, в основном, изучают поэтологию, то есть биографию, культурологию, текстологию, судьбу человека и поэта и так далее.

Почему человеку, который пишет стихи, трудно жить? У него, с одной стороны, судьба человека есть: трудовая книжка, паспорт… А с другой, судьба поэта. И неизвестно, что тяжелее. Бывает человеку очень тяжело, а поэту легко, поэтому он пускает себе пулю в лоб: не выдерживает этого разрыва.

Если брать мандельштамоведение, то там были столпы – это оба Струве, Глеб и Никита, это наш Сергей Сергеевич Аверинцев, который написал очерк «Осип Мандельштам», это несколько работ Лотмана, Юрия Левина, Михаила Гаспарова. Но больше всех мне помогла Ольга Александровна Седакова. Она, вроде, пишет о другом, но в ее текстах всегда есть Мандельштам. Потому что от этого поэта, как от Пушкина и Рильке, не отбиться. У нее много очень хороших мыслей, ощущений, хороших возможностей увидеть Мандельштама с другой стороны, которую тебе никто никогда не покажет. С темной стороны луны, которую мы никогда не увидим, пока туда не полетим. А Ольга Александровна туда нас запускает. Она – сверхталантливый человек. Она говорит о Мандельштаме как о старшем брате.

Не было бы Сергея Шестакова, Александра Кушнера, не было бы Ольги Седаковой, Сергея Гандлевского, было бы очень одиноко жить.

Кроме этого, мне очень помог интернет. Я взялся в этой книжке говорить о поэтической гармонии, а о ней, оказывается, никто раньше не говорил. Исследования есть в философском аспекте. Они касались только общей гармонии или музыкальной гармонии. Но о художественной, поэтической, словесной гармонии нет ни слова. Я пришел к Мандельштаму благодаря Гандлевскому, который тоже мне помогает своим существованием. Вообще поэты помогают друг другу своим существованием. Не было бы Сергея Шестакова, Александра Кушнера, не было бы Ольги Седаковой, Сергея Гандлевского, было бы очень одиноко жить.

Как я вышел на Мандельштама? Я всегда его любил. Пушкин и Мандельштам в моей внутренней иерархии рядом всегда стояли. Пушкин не выше Мандельштама. Это двойная звезда. Я всегда думал, почему я его так люблю? Я скупал все книги о нем. Зачем? А потом я читаю Гандлевского, он пишет, что такое поэт на самом деле: бездельник, который ничего не делает, год ходит, потом вдруг его осеняет, и он что-то начинает писать, пишет и вдруг понимает, что имеет дело не с языком, не с литературой, а с чем-то другим. Это скорее всего чудо. Это чудо принято называть гармонией. Я читал это и понял, почему я люблю Мандельштама. Потому что такой гармонии нет ни у кого.  Не только лексика, не только музыка, не только просодия, не только образы, смыслы, а всё сразу. У Мандельштама нет ни одного стихотворения, в котором ни работали бы сразу все элементы. Поэтому они долбят в тебя, они попадают в тебя, как будто ты стоишь перед артиллерийской батареей, и она стреляет по тебе прямой наводкой. От тебя вообще ничего не останется!  Вот так же и с Мандельштамом. Надо просто ложиться на землю первое время, а потом постепенно подниматься все выше и выше, а потом уже не бояться огня и идти вперед, к Мандельштаму. Или ты трус, никто.

– Я должна признаться в том, что, когда я читала эту монографию, мне довольно часто приходилось обращаться к словарю, актуализировать знания в области лингвистики. Но иногда попадались куски текста, в которых был Юрий Казарин не исследователь, а философ, поэт, мыслитель. Эти фрагменты казались мне более эмоциональными, более личными и поэтому для меня более дорогими, что ли. Например, ты говоришь о самых главных для тебя поэтах XX века и находишь в их фамилиях общее, объединяющее их значение, связанное с землей, природой: Мандельштам – миндальное дерево, Пастернак – трава, Заболоцкий – болото, Цветаева – верхняя часть цветка, Ахматова-Горенко – горы, Хлебников – хлеб в смысле растения. Каково для тебя оптимальное соотношение в научном труде автора-исследователя и автора-человека?

– Это не просто эмоции, это научные эмоции. К тому же, эта книга только подход к новой книге. Монография – жанр очень жесткий, так устроена наука. У меня мечта написать книгу о Мандельштаме вне всяких правил. Лучшая книга, которая писалась о поэте, – это книга «Разговор о Данте» Осипа Эмильевича Мандельштама. Вот никто лучше не написал! От Аристотеля до Сергея Аверинцева. Даже не лучше, а правильнее. Я бы хотел о Мандельштаме написать нечто подобное.

– Читая твою книгу, я подумала о том, как вовремя она появилась. Не только потому, что наше общество снова пытается осмыслить последствия сталинского тоталитаризма, вспомнить людей, пострадавших от «кровавого террора», рассказать их истории. Но и потому, что сегодня, как никогда, снова нужна поэзия Мандельштама. И все-таки почему ты решил написать эту книгу именно сейчас? И совпала ли книга-замысел с книгой опубликованной и с книгой-промыслом?

– Я какую-то часть ответа на этот вопрос знаю, какая-то ­– остается тайной. Почему я решился на это? Я – идиот, потому что решился написать книжку о Мандельштаме. Такие люди писали до меня! С другой стороны, совпало всё. Во-первых, нужно сидеть как минимум год, чтобы написать черный вариант – получилось около 1200 рукописных страниц. У меня этот год появился благодаря моей болезни. Во-вторых, нужно было собрать всего Мандельштама, а у меня к тому времени как раз всё собралось. Когда ты начинаешь бой, должен быть личный состав и боеприпасы. Все это у меня было: личный состав – это я, боеприпасы – книжные полки, забитые Мандельштамом и мандельштамоведением (смеется). Кира (жена Юрия Казарина. – Прим. ред.) могла достать любую справку с помощью интернета. Еще мне помогла моя коллега Катя Филатова, которая собрала огромную выборку по теории гармонии. Потом вдруг бам – моя начальница, Людмила Григорьевна Бабенко (заведующая кафедрой Современного русского языка Уральского федерального университета им. Первого президента Б.Н. Ельцина. – Прим. ред.) выигрывает грант Российского научного фонда и предлагает мне написать две монографии.

Я тянул-тянул, потому что очень болел: у меня была опухоль, и мне приходилось ездить в Санкт-Петербург, я три операции перенес, последнюю – два года назад. Когда вернулся, сел писать книгу. Я выжил благодаря многим факторам, лидерным была женитьба на Кире. Она стала меня очень поддерживать, я понял, что я не один, что все написанное не пропадет всуе, потому что она читает. Это очень важно, когда ты не один.

У меня был замысел более крупный. Но когда я начал с гармонией работать, понял, что попал в точку. Ты нащупываешь стрелковым оружием и вдруг чувствуешь, что склад там, и даешь координаты ребятам. Я сразу попал в склад, в который хотел попасть, в склад боеприпасов «противника», потому что гармония – это главный «боезапас». Гармония – это строгий строй, соразмерность частей, адекватность формы и содержания, Красота, Добро, Любовь…

Мне еще повезло с тем, что я живу в деревне. Ты выходишь на улицу покурить, а там сад. И получается, что ты выходишь из Мандельштама в Мандельштама, потому что природа для меня и есть поэзия. Только она – материализованная поэзия. Самым главным достижением оказалось рассмотреть 500 контекстов употребления слова «гармония» у 186 авторов XIX-XX веков. Оказалось, что есть полтора десятка типов гармонии. Есть онтологическая гармония, есть божественная…

Вот ты говоришь, промысел. Это как раз работа Абсолюта с тобой. Он работает не со всеми же. Он работает и подсказывает: а здесь стой, дальше не ходи – можешь погибнуть. Абсолют – это странная вещь. Конечно, здесь работают законы физики, но не только физики. Законы воображения, мышления, сознания. А кто все на свете открыл? Конечно, поэзия. Все, от медицины до техники. Просто это называлось на коленвал, не магазин к пулемету Калашникова. Раньше помнишь, как относились к поэтам? Поэты были министрами, визирями на Востоке. А сейчас к поэтам относятся странно.

– Вот ты говоришь, как важно, что ты оказался не один. Я вспомнила Надежду Яковлевну Мандельштам, их отношения с Осипом Эмильевичем. Она ведь была для него всем, без нее мы многое о нем и его творчестве никогда не узнали бы. Когда я читаю письма Надежды Яковлевны, особенно последние, я плачу, потому что они о библейской близости, когда люди в стуже, нищете, холоде и одиночестве прилепились друг другу и этим спаслись. Но такие отношения в жизни больших поэтов скорее исключение. Каким должен быть человек, чтобы жить с настоящим поэтом?

– Да, например, Анне Ахматовой не повезло. У нее было много таких людей. Она любила Недоброво, если бы он не погиб, возможно, он был бы мужчиной, который смог бы стать для нее Надеждой Яковлевной. Зато Ахматовой очень повезло с друзьями. У нее были настоящие друзья. В конце жизни появился Арсений Александрович Тарковский, она любила его очень, и он ее любил.

А какой человек должен быть с поэтом… Это же не мы решаем, мы не видим, что это должен быть за человек. Я расскажу о своих ощущениях. Вот мой друг везет меня из деревни в город, у меня лекция. Я уже крайне болен, мне уже сделали две операции, кровь полностью переливали. И друг рассказывает мне, что есть на таком-то курсе девушка, зовут ее Кира, она с каким-то молодым человеком дружит из их компании. Так вот этот человек спрашивает у нее: «Кира, а какие книги ты взяла бы с собой на необитаемый остров?» Кира отвечает: «Я взяла бы с собой Пушкина, Мандельштама и Тютчева». И в этот момент я получаю страшный удар внутри себя, я понял, что я сейчас потеряю нечто самое главное, – и мне конец. У меня было ощущение полной смерти. Я приехал в Екатеринбург и нашел Киру. А потом я уезжал на операцию в Питер, и у меня было ощущение, что скоро мне кранты. Мне очень плохо было. Пишу Кире СМС о том, что ничего не понятно, что, возможно, я не вернусь. А Кира мне отвечает: «Вы вернетесь потому, что я вас буду ждать!» Вот это меня спасло. Эти простые слова. Этот человек оказался Надеждой Яковлевной. Вот только я не Мандельштам. Надо меня как-то подрихтовать (смеется), да поздно, я уже намного пережил его по возрасту.

Поэты работают с вечностью. Они вечность приращивают, своей кровью, конечно, своими усилиями сращивают время с вечностью.

– Ты в книге пишешь, что Мандельштаму повезло с гибельным катастрофическим временем. Если бы я не знала, что ты говоришь о судьбе поэта, звучит возмутительно: ничего себе повезло, столько страданий принял человек!

– Мандельштаму повезло со временем, гибельным, катастрофическим, но и времени повезло с Мандельштамом. Потому что катастрофическое время стало вдруг чудесным, другим, несмотря на смерть, на кровь, на кровавые кости в колесах сталинском и гитлеровском… Повезло времени потому, что время сохранилось, ведь поэты сохраняют время. Время сохраняет не премьер-министр, не завуч по воспитательной работе. Вот ведь посмотри, у нас нет ни одного материального памятника из гильгамешевских времен, тысячи лет назад. А вот Катулл… Мы ведь даже представить себе не можем, как жили в его времена, кроме пресловутого водопровода римского, о котором мы знаем. Но Катулл-то есть, и Лесбия его прекрасна.

Поэты работают с вечностью. Они вечность приращивают, своей кровью, конечно, своими усилиями сращивают время с вечностью. Поэтому человечество еще не сошло с ума. Поэтому есть культура. Я долго думал, что же в центре культуры, в самой ее сердцевине. Теперь я знаю точно, что в центре – двойное бинарное ядро из Музыки и Поэзии, а вокруг них – вера в Бога, вера в добро, как пленка мощная, как плацента: если бы мы не верили, мы бы давно сковырнулись. Мандельштам же верил, что все будет хорошо. Когда у него появлялись деньги, он покупал пирожное, вина хорошего.

– Тебе повезло со временем?

– Как сказал Александр Семенович Кушнер, мой друг, времена ведь не выбирают, в них живут и умирают. Я все-таки мистик, я считаю, что время нас выбирает. Меня это время выбрало. Что такое судьба? Это когда ты отдаешься времени. Кто-то терпит, а потом лезет в петлю. Видимо, это не его время, промах произошел.

Знаешь, около 3-4 десятков поэтов погибли в 90-е, нулевые и десятые годы. Это очень много. Как будто война прошлась. Многие покончили с собой. И здесь у нас Слава Терентьев повесился, Боря Рыжий. Это же трагедия – не быть самим собой. Если ты совпадаешь со временем, время есть ты и ты есть время, получается триединство: Поэт, Время и некий Ты. Иногда бум – они сходятся. Какие бы муки ни переносили Пушкин и Мандельштам или больной Рильке, они знали, что это их время и это их счастье. И время было счастливо, что они у него были, потому что оно стало вечным. Потому что никакой Александр Македонский времени не останавливает, а Катулл остановил. И Еврипид остановил, он показал, что непроницаемая колба стоит, которая находится в другом измерении, и многие люди из живущих не видят этого измерения. Это художественное измерение, фантазийное, вообразительное, время таланта.

Талант ведь прежде всего что-то сотворяет с этим миром, сотворяя с тобой, естественно, через тебя. Ты гибнешь. «Мы – гусеницы бабочек», – сказал Набоков. Поэты – это гусеницы. Не люди. Люди должны жить: рожать, строить дома, изобретать механизмы – комфорт создавать. А поэты должны заниматься страшным художественным измерением, без которого мир просто рассыплется. Потому что это одна из конструктивных его частей, центральных. Если убрать сейчас художества (кинематограф, театр, живопись, архитектуру, музыку и поэзию, литературу), все рухнет. Даже Водолазкин уже в культуре.

– Мандельштам ведь тоже совершил попытку самоубийства в Чердыни...

Еще Тютчев говорил, что есть такие сущности неразделимые – самоубийство и любовь, они ходят рядом всегда. Тютчев говорит конкретно о своем жизненном происшествии, а я говорю так: есть Жизнь, есть Смерть, есть Любовь – не разорвать. Человек умирает, мы думаем, актуализируется Смерть. На самом деле актуализируется и Жизнь, потому что живые остаются жить, и Любовь – она вообще гиперболизируется. Вот Игорь Сахновский умер, друг моей молодости, умер Аркаша Застырец, друг 40 лет моих – любовь только преувеличилась. Ну, да. А тут больше ничего не скажешь. Это странная загадка. Это, наверное, самое большое чудо: Жизнь, Смерть и Любовь все время вместе. Идиоты эти пытаются заморозить мозг – шарлатанство полное. Если бы не было смерти, как бы мы ценили жизнь? Смерть – единственное мерило жизни, больше ничего нет. Да, можно сказать Бог, Абсолют. А у меня вообще теория такая: есть Бог, а у этого Бога есть свой Бог, а у того еще больший Бог и так далее. Это продолжается вечно. Я – пантеист как стихотворец. Для меня вообще всё Бог. Трава – Бог, собачка бежит – Бог, бабочка летит – Бог, рыбка плещется – Бог, дождь, снег пошел – Бог.

­– Ты пишешь в книге, что Мандельштам – самый свободный поэт. Почему?

– Что делает человека свободным? Человека делает свободным то занятие, которое контролируется только высшим разумом, а не Сталиным, не Чингисханом, не королевой Викторией. Никем. Контролируется только запасом энергии, который Господь Бог тебе дает. Чем больше ты этой энергии тратишь, тем больше ее в тебе становится. Она же возвращается обратно. Поэтому Мандельштам в конце так писал, как никто не писал. Ни Пушкин, никто. Так свободно. Это потрясающе.

У Водолазкина в «Авиаторе» главного героя замораживают в 30-е годы на Соловках, а размораживают через сто лет, и он пытается реконструировать непрожитое время. Как ты думаешь, куда пошел бы и как закончил бы жизнь Мандельштам во второй раз, если бы ему была дана такая возможность?

– Он пошел бы туда, откуда пришел. Вернулся бы в Москву, снял бы комнату, Надежды Яковлевны нет, но она, я думаю, воскресла бы тоже: никуда не денешься, ей пришлось бы воскреснуть. Они жили бы на съемной квартире. И он писал бы то же самое. Он не стал бы Языковым, Фетом – легким, бабочковым поэтом. Он и кончил бы точно так же. Он был такой человек, который не спустил бы никому. Он Сталину не спускал! «Мы живем, под собою не чуя страны...» Он и теперешним тиранам не спускал бы. Поэты – это некий спецназ, который борется с деспотизмом, чтобы люди узнали, что такое воля и свобода.

Мне свобода не нужна, я не хочу быть свободным от Киры, от тебя, от своих детей… Я хочу быть несвободным, но я хочу быть вольным в рамках этой несвободы. Но несвобода эта всегда есть, никуда от нее не денешься. Мандельштам это хорошо понимал. Я не думаю, что он был бы сегодня либералом, сионистом, патриотом или воцерковленной особой.

– Ты думаешь, он в тюрьме бы погиб?

– Да, конечно. Он сказал бы правду, ту, которую мы видим, но не можем ее назвать. А он мог, потому что кровь. Майя Никулина сказала, было время, когда пастухи отличались от царей «только кровью и даром слова». Вот у поэтов есть эта кровь и дар слова.

– Помнишь, Дмитрий Лихачев рассказывал историю о том, как он спасся на Соловках: он спрятался в поленницах, и вместо него расстреляли другого парня. Он потом говорил, что не может растратить свою жизнь впустую, потому что живет за себя и того человека. Как ты думаешь, кто мог бы продолжить дело Мандельштама?

– Вопрос простой очень и ответ очень простой. На самом деле, мы имеем один язык, у которого 7000 этнических вариантов. Значит на нашей планете поэзия едина. Существует совокупный образ русского поэта, его создают такие великие люди, как Ломоносов, Барков, Державин, Батюшков и так далее. Дело Мандельштама нельзя продолжить, потому что одаренный человек уникален. Поэзия передается сюда Богом через человека. Конечно, мы не сможем его повторить. Подражателей очень много, но они все ниже. А поэзия сама, которую Осип Эмильевич порождал, порождается дальше. И не менее сильная, не менее потрясающая. Я читаю сейчас Григория Дашевского и удивляюсь. Или есть Сергей Шестаков. Или Ольга Седакова. Натыкаешься на мандельштамовские точки, сегодня это точно Кушнер. Тарковский, которого обвиняли в подражании Мандельштаму, тоже ветвь его.

Дело Мандельштама – поэзия, а она неистребима, ее нельзя уничтожить. Можно убить всех поэтов, и все равно через определенный период, как грибы после дождя, из каких-нибудь мальчиков-девочек появятся поэты. И это будет новый Мандельштам.

Я считаю, Мандельштама очень много, не в подражательном, а в онтологическом, языковом, культурном смыслах, в поэзии Ольги Седаковой. Его стихи – поэзия поэзии, как говорил Гоголь, продолжаются.

Сегодня очень серьезно стоит вопрос, превратится ли стихотворчество в литературное занятие или все-таки это будет призванием, настоящим призванием гения. Сколько у Кушнера, у Седаковой, у Гандлевского, у Майи Никулиной шедевров! На шедеврах все и держится. Это фундамент, все остальное приращивается: театр, кино и так далее. У Андрея Тарковского все выросло из Слова, из поэзии. Так что Мандельштам жив, поэты вообще не умирают.

– В книге ты много говоришь о мелодизме стихов Мандельштама. С какими композиторами он у тебя ассоциируется?

– Там много, наверное, композиторов. Вивальди, который скрещен с Моцартом, Бахом, Бетховеном. Еще бы Гайдна, Генделя я взял. Рахманинов, кстати, очень похож. У него тоже кода бесконечна и высока.

– Мандельштама читают артисты со сцены, Рома Либеров о нем снял фильм «Сохрани мою речь навсегда». Вообще о поэтах и писателях любят рассказывать истории. Насколько важно, чтобы авторская поэтическая гармония в фильмах, спектаклях, книгах сохранялась и можно ли ее сохранить?

– Энергия не исчезает, а меняет свою форму. И, наверное, часть энергии попала к товарищу, который фильм делал о Мандельштаме. Я смотрел фильм об Ахматовой с Крючковой. Он мне сначала не понравился, но в какой-то момент я понял – да, такой она и была. То есть энергия преобразовалась, попала к режиссеру, к Крючковой – и все получилось. Поэзия первична. Сначала у тебя Венера в поэзии, в слове, а потом появляются скульптура или картина.

Энергия поэтической гармонии – как ты ее как поэт ощущаешь?

– Утром просыпаешься или ночью вскакиваешь и чувствуешь, что ты чем-то болен. Ты можешь лечь спать обратно или кофе сделать и будь уверен: через один, два, три часа разразится, и ты запишешь строчку, две, три.

– Это счастливое ощущение?

– Да, это ощущение настоящего счастья. Без секса, без детей, семьи. Это самостоятельное, автономное божественное чувство. Шар такой. Оно не каждый день приходит. А ты-то ждешь каждый день. Я – опытный уже и научился понимать, когда подлинное, а когда ложное ощущение. Бывают фейки. А бывают дни просветления, когда появляется другое зрение. Но это уже не я работаю, а энергия слова и культуры.

поделились
в соцсетях


Комментарии пользователей сайта

Комментариев пока нет, оставьте первый комментарий.

Оставьте комментарий

Добавить комментарий

Официальный сайт Управления культуры
Администрации Екатеринбурга

Новости
Диалог
Арт-терапия
Афиша
Места
Прямая линия
Управление культуры