Поиск по сайту

12 Февраля 2020

Борис Пастернак: «Хорошо, когда человек обманывает ваши ожидания»

Интервью с писателем по случаю его юбилея


Беседовал: Евгений Исхаков Беседовал: Евгений Исхаков
Мне нравится!

Позавчера Борису Пастернаку исполнилось 130 лет. Журналист портала «Культура Екатеринбурга» набрался смелости и поговорил со знаменитым поэтом и автором романа «Доктор Живаго», за который ему была присуждена Нобелевская премия по литературе. Получился откровенный, но непростой разговор о принятии себя, даре и бездарности, тьме и смерти, любви и предательстве, боге и политике и, конечно, о современной поэзии.

Борис Леонидович, от всей редакции поздравляем вас с юбилеем. 130 лет не шутка. Спасибо, что нашли время поговорить с нами. Неделю назад мы брали интервью еще у одного юбиляра – Антона Павловича Чехова. Он оказался очень легок в общении, много шутил, а как вы воспринимаете его как человека?

— Я скажу вам, что изо всего русского я больше всего люблю русскую детскость Пушкина и Чехова, их застенчивую неозабоченность насчет таких громких вещей, как конечные цели человечества и их собственное спасение. Во всем этом они хорошо разбирались, но куда им было до таких нескромностей. Гоголь, Толстой, Достоевский готовились к смерти, беспокоились, искали смысла, подводили итоги, а эти до конца были отвлечены текущими частностями артистического призвания, и за их чередованием незаметно прожили жизнь, как такую же личную, никого не касающуюся частность, и теперь эта частность оказывается общим делом и подобно снятым с дерева дозревающим яблокам сама доходит в преемственности, наливаясь все большею сладостью и смыслом.

Тогда вопрос сразу в лоб: вы можете со стороны как-то оценить себя как художника и вписать в этот список великих имен?

— Из своего я признаю только лучшее из раннего ­– «Февраль, достать чернил и плакать», «Был утренник, сводило челюсти» – и самое позднее, начиная со стихотворения «На ранних поездах». Мне кажется, моей настоящей стихией были именно такие характеристики действительности или природы, гармонически развитые из какой-нибудь счастливо наблюденной и точно названной детали, как в поэзии Иннокентия Анненского и у Льва Толстого, и очень горько, что очень рано, при столкновении с литературным нигилизмом Маяковского я стал стыдиться этой прирожденной своей тяги к мягкости и благозвучию и исковеркал столько хорошего, что, может быть, могло бы вылиться гораздо значительнее и лучше.

А вы помните, когда вы осознали свою особость, уникальность как человека и писателя?

— Меня с детства удивляла эта страсть большинства быть в каком-то отношении типическим, обязательно представлять какой-нибудь разряд или категорию, а не быть собой. Откуда это, такое сильное в наше время поколение типичности? Как не понимать, что типичность – это утрата души и лица, гибель судьбы и имени. Вообще каким непоправимым ничтожеством надо быть, чтобы играть в жизни только одну роль, занимать одно лишь место в обществе, значить всего только одно и то же. Так и я не сразу обрел свой дар. Сначала слово было не важно мне. Больше всего на свете я любил музыку и желал стать композитором, но у меня не было абсолютного слуха, и любимый мир шестилетних трудов, надежд и тревог я вырвал вон из себя, как расстаются с самым драгоценным.

В ваших стихах, как и в ваших мыслях, много образов тьмы: тревоги, смерти, ночи. Я бы сказал, что вы больше «темный» автор. Откуда это?

— Искусство всегда, не переставая, занято двумя вещами: оно неотступно размышляет о смерти и неотступно творит этим жизнь. Я не раз замечал, что именно вещи, едва замеченные днем, мысли, не доведенные до ясности, слова, сказанные без души и оставленные без внимания, возвращаются ночью, облеченные в плоть и кровь, и становятся темами сновидений, как бы в возмещение за дневное к ним пренебрежение. Вообще сознание – это зажженные фары впереди идущего паровоза. Обратите их светом внутрь и случится катастрофа. Но тьма не должна вас пугать, потому что слово сильнее ее. В конце концов, присутствие искусства на страницах «Преступления и наказания» потрясает больше, чем преступление Раскольникова.

А с какими людьми вам комфортнее общаться с таким вашим мироощущением: с сильными, вдохновляющими или, может быть, с тонкими и неотмирными?

— Хорошо, когда человек обманывает ваши ожидания, когда он расходится с заранее составленным представлением о нем. Принадлежность к типу есть конец человека, его осуждение. Если его не подо что подвести, если он не показателен, половина требующегося от него налицо. Он свободен от себя, крупица бессмертия достигнута им. Если говорить про сильных людей – ну в делах житейских эти предприимчивые, уверенные в себе, повелительные люди незаменимы, но вот в делах сердечных петушащееся усатое мужское самодовольство отвратительно.

Что для вас «дела сердечные», вы, кажется, много любили в жизни?

— Вот любовь, в отличие от тьмы, больше, чем слово. Вы не представляете, как хочется иногда из бездарно-возвышенного, беспросветного человеческого словоговорения нырнуть в кажущееся безмолвие природы, в каторжное беззвучие долгого, упорного труда, в бессловесность крепкого сна, истинной музыки и немеющего от полноты души тихого сердечного прикосновения. Я знал двух влюблённых, живших в Петрограде в дни революции и не заметивших её. Вот, что такое любовь.

Вы когда-нибудь ревновали женщину?

— Конечно!

К кому?

— Да, кажется, ко всему. К предметам ее туалета, к каплям пота на ее коже, к носящимся в воздухе заразным болезням, которые могли пристать к ней и отравить ее кровь...

Очень поэтично. Неужели все поэты такие восприимчивые люди? Вы, наверно, очень эмоциональный человек.

— Я часто плачу от волнения, если вы об этом. Кажется, и причин нет. На экране покажут лошадь крупным планом, а у меня слёзы от волнения. Или Брамса играют – плачу и приговариваю: плохой, плохой композитор (Смеется. – Прим. авт.).

Борис Леонидович, в 1936 году в газете «Правда» было опубликовано открытое письмо советских писателей, призывающее к расправе над Каменевым и Зиновьевым. Среди 16 имен под прошением о смертной казни стояла и ваша подпись. Тогда на это жестко отреагировала Марина Цветаева…

— Я не хотел этого делать, но меня вынудили. Именно в 36-м, когда начались эти страшные процессы – вместо прекращения поры жестокости, как мне в 35-м году казалось, ­– все сломилось во мне, и единение с временем перешло в сопротивление ему, которого, вы знаете, я не скрывал. Я был на пленуме Союза писателей СССР, послушал. К голосовым упражнениям такого рода можно было привыкнуть года за два. Сидели и твердили, как заклинание: «Нам нужна хорошая драматургия! Нам нужна хорошая драматургия». Это было похоже вот на что: по улице идет молодой человек и все ему желают хороших внуков, и он твердит, что хочет хороших внуков. А ему надо думать о детях, а не о внуках. Надо получить жизнь хорошую, тогда будет и хорошая драматургия. Поначалу было ощущение, что грозная пелена спала, и казалось, что люди, как у Андерсена, заколдованные в жаб, будут опять превращаться в людей. Но время шло, а жабы в людей что-то не расколдовывались. Потом начались преследования за «Доктора Живаго», меня называли «паршивой овцой», пришлось отказаться от Нобелевской премии и долго жить в состоянии необвиненного или полупомилованного преступника. Они вынуждали покинуть родину, но это было для меня равносильно смерти. Кажется, жизнь за все отплатила мне. Ведь как хорошо на свете! Но почему от этого всегда так больно?

В 1932 году вы были в Свердловске, жили в гостинице «Урал», потом на даче на берегу Шарташа. Своей жене вы писали: «Тут отвратительный континентальный климат с резкими переходами от сильного холода к страшной жаре и дикая гомерическая пыль среднеазиатского города, все время перемащиваемого и исковыренного многочисленными стройками. В теченье этого месяца я ничего решительно не видел специфически заводского или такого, зачем бы стоило ездить на Урал». Вам было так плохо у нас?

— Да, тогда мне у вас не понравилось, даже был нервный срыв, и я поспешил вернуться в Москву. Прогуливаясь по деревням, я видел нищету раскулаченных семей, помню, пытался помочь несчастным и тайком выносил хлеб из обкомовской столовой, но долго это терпеть не мог. Нельзя без последствий для здоровья изо дня в день проявлять себя противно тому, что чувствуешь; распинаться перед тем, чего не любишь, радоваться тому, что приносит несчастье. Наша нервная система не пустой звук, не выдумка. Она – состоящее из волокон физическое тело. Наша душа занимает место в пространстве и помещается в нас как зубы во рту. Ее нельзя без конца насиловать безнаказанно. Но я уважаю ваш патриотизм: в конечном счете, взрослый мужчина должен, стиснув зубы, разделять судьбу родного края.

Что вы можете сказать о современной поэзии? Может быть, вам чего-то не хватает в ней?

— Современные течения вообразили, что искусство как фонтан, тогда как оно – губка. Они решили, что искусство должно бить, тогда как оно должно всасывать и насыщаться. Они сочли, что оно может быть разложено на средства изобразительности, тогда как оно складывается из органов восприятия. Ему следует всегда быть в зрителях и глядеть всех чище, восприимчивей и верней, а в наши дни оно познало пудру, уборную и показывается с эстрады. Спасение не в верности формам, а в освобождении от них. Что мне не хватает в нынешней поэзии? Да вы и сами знаете. В стихи б я внёс дыханье роз, дыханье мяты, луга, осоку, сенокос, грозы раскаты...

Борис Леонидович, а какие у вас отношения с Богом, он есть?

— Бог, конечно, есть. Но если он есть, то он – это я.

Интервью основано на личных письмах, дневниках и произведениях автора. Компиляция сделана с глубоким уважением к личности писателя и продиктована ощущением невозможности прямого диалога.

поделились
в соцсетях


Комментарии пользователей сайта

Дарья / 13 Февраля 2020 в 12:02

Классная идея - интервью с писателем! спасибо вам

Сергей Семёнов / 13 Февраля 2020 в 12:22

вопрос заданный при тотальной известности ответа худший вид интервью выработанный именно в советское время ... до сих пор используют формы насилия, в том числе в слове, зачастую не осознавая этого - утрачена тонкость восприятия ...

Анастасия / 13 Февраля 2020 в 15:29

Вопрос Сергею Семёнову. Как вы думаете, сколько человек прочитало бы материал, названный "Цитатник Бориса Пастернака", ровно с этими же цитатами, но не в форме интервью?

Оставьте комментарий

Добавить комментарий

Официальный сайт Управления культуры
Администрации Екатеринбурга

Новости
Диалог
Арт-терапия
Афиша
Места
Прямая линия
Управление культуры