Поиск по сайту

15 Октября 2020

Иван Бунин: «Главное – пишите только о страшном или о прекрасном»

Интервью со знаменитым классиком по случаю 150-летия


Беседовал: Евгений Исхаков Беседовал: Евгений Исхаков
Мне нравится!

22 октября исполняется 150 лет со дня рождения Ивана Алексеевича Бунина – великого писателя, первого русского лауреата Нобелевской премии по литературе. Мы попросили аудиенции к нему за неделю до большого юбилея, и он любезно согласился ответить на наши вопросы. Теплая осень и веселое расположение классика не помешали нам поговорить не только о тайнах писательства, влюбленности в литературных героинь и красоте, которая пронзает до боли, но и о смерти, страшной русской революции и невозможности счастья.

Иван Алексеевич, вы – первый русский писатель, получивший Нобелевскую премию по литературе. Поделитесь секретами мастерства: как писать, о чем?

– Главное – пишите только о страшном или о прекрасном. Как хорошо ни изобразите скуку, все равно скучно читать. Только о прекрасном и страшном – запомните! Писать надо каждый день, подобно тому, как скрипач или пианист непременно должен каждый день без пропусков по нескольку часов играть на своем инструменте. В противном случае ваш талант неизбежно оскудеет, высохнет, подобно колодцу, откуда долгое время не берут воду…

А о чем писать? О чем угодно. Если у вас в данное время нет никакой темы, идеи, то пишите просто обо всем, что увидите. Бежит собака с высунутым языком – опишите собаку. Но точно, достоверно, чтобы собака была именно эта, а не какая-нибудь другая. Опишите дерево. Море. Скамейку. Найдите для них единственно верное определение. Опишите звук гравия под сандалиями девочки, бегущей к морю с полотенцем на плече и плавательными пузырями в руках. Что это за звук? Скрип не скрип. Звон не звон. Шорох не шорох. Что-то другое – галечное, – требующее единственного неповторимого, верного слова. Наконец опишите воробья…

Но помните, что все литературные приемы надо послать к черту! Пусть критики едят за это сколько угодно. Иначе никогда ничего путного не напишешь. Вообще со времени Пушкина и Лермонтова литературное мастерство не пошло вперед. Были внесены новые темы, новые чувства, но самое литературное искусство не двинулось. Проза Лермонтова и Пушкина остались не превзойдены.

Я сам всю жизнь страдаю от того, что не могу выразить того, что хочется. Писательство – это мука. Сколько жизненной силы уходит на работу, а все читают и думают, что вот так, между прочим, походя написал, не знают того, что о сюжете думаешь неделями и месяцами, а какая-нибудь фраза не ложится уютно, так полночи не спишь!

А с чего лучше начинать? С малой формы? Вот вам какой литературный жанр нравится?

– Нет ничего лучше дневников – все остальное брехня! Разве можно сказать, что такое жизнь? В ней всего намешано… Вот у меня целые десятилетия, которые вспоминать скучно, а ведь были за это время миллионы каких-то мыслей, интересов, планов… Жизнь – это вот когда какая-то там муть за Арбатом, вечереет, галки уже по крестам расселись, шуба тяжелая, калоши… Да, что! Вот так бы и писать…

Вы всю жизнь ведете дневник, но, если все-таки брать прозу, какое свое произведение вы цените выше остальных?

– Я считаю «Тёмные аллеи» лучшим, что я написал, а они, идиоты, в своем Советском Союзе считали, что это порнография и к тому же старческое бессильное сладострастие. Не понимали, фарисеи, что это новое слово в искусстве!

Еще у меня есть любимые герои. Вот думают, что история Арсеньева – это моя собственная жизнь. А ведь это не так. Не могу я правды писать. Выдумал я и мою героиню. И до того вошел в ее жизнь, что, поверив в то, что она существовала, влюбился в нее. Беру перо в руки и плачу. Потом начал видеть ее во сне. Она являлась ко мне такая же, какой я ее выдумал. Проснулся однажды и думаю: Господи, да ведь это, может быть, главная моя любовь за всю жизнь. А оказывается, ее не было.

А любимые героини в произведениях других писателей у вас есть?

– Да, был я влюблен и в чужих героинь и всегда жалел, что никогда не придется встретиться с ними. Ах, как я жалел, да еще и сейчас жалею, что никогда не встречался с Анночкой!

Какой Анночкой?

– С Анной Карениной, конечно. Для меня не существует более пленительного женского образа. Я никогда не мог и теперь еще не могу без волнения вспоминать о ней. И о моей влюбленности в нее.

Мне почему-то казалось, что Наташа Ростова была бы вам ближе…

– Ну уж нет, простите. Никакого сравнения между ними быть не может. В начале Наташа, конечно, прелестна и обаятельна. Но ведь вся эта прелесть, все это обаяние превращается в родильную машину. В конце Наташа просто отвратительна. Неряшливая, простоволосая, в капоте, с засранной пеленкой в руках. И вечно или беременная, или кормящая грудью очередного новорожденного. Мне беременность и все, что с нею связано, всегда внушали отвращение. Не понимаю, как можно восхищаться женщиной, которая «ступает непроворно, неся сосуд нерукотворный, в который небо снизошло», как выразился Брюсов. Страсть Толстого к детопроизводству – ведь у него самого было семнадцать детей – я никак, несмотря на все мое преклонение перед ним, понять не могу. Во мне она вызывает только брезгливость. Как, впрочем, я уверен, в большинстве мужчин. А вот женщины, те действительно часто одержимы ею.

А вы любите, когда вас хвалят?

– Должен признаться, я люблю лесть. Даже самую грубую, неприкрытую… Но тонкая лесть, конечно, еще приятнее. В лавке Суханова спрашиваю приказчика как-то, хороши ли вновь полученные консервы из налимьей печенки, а он отвечает почтительно: «Кто их знает, Иван Алексеевич. Не пробывал-с – «Темные аллеи». А вот чайную колбасу могу рекомендовать. Прелесть. «Митина любовь», да и только!». Вот как польстить сумел! Характер у меня, конечно, непростой, но знаете, что… Вот наш древний род Буниных значится в шестой родословной книге дворянства. А как-то гулял я по Одессе и наткнулся на вывеску «Пекарня Сруля Бунина». Каково! (Смеется. – Прим. авт.).

Несмотря на вашу едкость, есть ощущение, что вы очень чувствительный человек. Это так?

– Это правда. Я вообще легко плачу, – это у меня наследственное – романтическая певучесть и слезоточивость сердца, – от отца. Плакал, да и теперь плачу по разным поводам – от горя, от обиды, от радости. Особенно много от любовных огорчений. И ревности. Я ведь очень ревнив, и это такая мука. Каждый раз, когда я переживал любовную катастрофу – а их, этих любовных катастроф, было немало в моей жизни, вернее почти каждая моя любовь была катастрофой, – я был близок к самоубийству.

А еще у меня в молодости было настолько острое зрение, что я видел звезды, видимые другим только через телескоп. И слух поразительный – я слышал за несколько верст колокольчики едущих к нам гостей и определял по звуку, кто именно едет. А обоняние – я знал запах любого цветка и с завязанными глазами мог определить по аромату, красная это или белая роза!

Вообще меня иногда красота пронзает до боли. Иногда я, несмотря ни на что, чувствую острое ощущение блаженства, захлестывающего, уносящего меня, даже и теперь. Такое с ума сводящее ощущение счастья, что я готов плакать и на коленях благодарить Бога за счастье жить. Такой восторг, что становится страшно и дышать трудно. Будто у меня, как, помните, у Мцыри, в груди пламя и оно сжигает меня. Или нет. Будто во мне не одна, а сотни человеческих жизней. Сотни молодых, безудержных, смелых, бессмертных жизней. Будто я бессмертен и никогда не умру.

Вы часто думаете о смерти?

– Ах, эти сны про смерть! Какое гро­мад­ное мес­то зани­мает смерть в нашем и без того кро­хот­ном сущес­тво­ва­нии! А про годы и гово­рить нечего: день и ночь живем в оргии смер­ти. И все во имя «свет­лого буду­щего», кото­рое буд­то бы дол­жно родить­ся имен­но из этого дья­воль­ского мрака. И обра­зо­вал­ся на зем­ле уже целый легион спе­ци­а­лис­тов, под­ряд­чи­ков по устро­е­нию чело­ве­чес­кого бла­го­по­лу­чия. «А в каком же году нас­ту­пит оно, это буду­щее?» – как спра­ши­вает зво­нарь у Ибсена. Всег­да гово­рят, что вот-вот: «Это будет пос­лед­ний и реши­тель­ный бой!» – веч­ная сказ­ка про крас­ного быч­ка.

Я именно из тех, которые, видя колыбель, не могут не вспомнить о могиле. Поминутно думаю: что за странная и страшная вещь наше существование – каждую секунду висишь на волоске! За что и зачем все это? И, знаете, не правы говорящие об Агасфере, что он несчастный человек. Нет. По-моему, нет счастливее человека, чем этот вечный странник. Ведь он все видел, все знает и будет знать. Завидую ему… жаль, очень жаль, что нельзя с ним поменяться, я с огромным удовольствием бы сделал это…

Что для вас была революция 1917 года?

– Была Россия, был великий, ломившийся от всякого скарба дом, населенный могучим семейством, созданный благословенными трудами многих и многих поколений, освященный богопочитанием, памятью о прошлом и всем тем, что называется культом и культурой. Что же с ним сделали? Заплатили за свержение домоправителя полным разгромом буквально всего дома и неслыханным братоубийством, всем тем кошмарно-кровавым балаганом, чудовищные последствия которого неисчислимы… Планетарный злодей, осененный знаменем с издевательским призывом к свободе, братству, равенству, высоко сидел на шее русского «дикаря» и призывал в грязь топтать совесть, стыд, любовь, милосердие… Этот выродок, нравственный идиот от рождения Ленин явил миру как раз в разгар своей деятельности нечто чудовищное, потрясающее, он разорил величайшую в мире страну и убил миллионы людей, а среди бела дня спорят: благодетель он человечества или нет? Наши дети, внуки не будут в состоянии даже представить себе ту Россию, в которой мы когда-то жили, которую мы не ценили, не понимали, – всю эту мощь, сложность, богатство, счастье…

В вашей жизни было много богатства и счастья?

– Я с ис­тин­ным страхом смотрел всегда на всякое благополучие, приобретение которого и обладание которым поглощало человека, а излишество и обычная низость этого благополучия вызывали во мне ненависть – даже всякая средняя гостиная с неизбежной лампой на высокой под­ставке под гро­мад­ным рогатым абажуром из красного шелка выводили меня из себя. Ведь я, так сказать, потомственный мот, будучи родом из дворян, которые, как известно, все промотали свои «вишневые сады»… Совсем как птица был я всю жизнь. И чего только не пережил! Родись я раньше, не таковы были бы мои писательские воспоминания. Не пришлось бы мне пережить 1905 год, потом Первую мировую войну, вслед за ней 17-й год и его продолжение, Ленина, Сталина, Гитлера… Как не позавидовать нашему праотцу Ною! Всего один потоп выпал на долю ему (Смеется. – Прим. авт.).

Так что о счастье говорить не приходится. Гёте писал, что он за всю жизнь был счастлив всего лишь семь минут. Я все-таки, пожалуй, наберу счастливых минут на полчаса – если с детства считать. А вообще, если человек не потерял способности ждать счастья – он счастлив. Это и есть счастье.

Интервью основано на письмах и дневниках Ивана Бунина и воспоминаниях современников.

поделились
в соцсетях


Комментарии пользователей сайта

Комментариев пока нет, оставьте первый комментарий.

Оставьте комментарий

Добавить комментарий

Официальный сайт Управления культуры
Администрации Екатеринбурга

Новости
Диалог
Арт-терапия
Афиша
Места
Прямая линия
Управление культуры