Поиск по сайту

09 Января 2021

Осип Мандельштам: «Поэзию уважают только у нас – за неё убивают»

Интервью к юбилею поэта


Беседовал: Евгений Исхаков Беседовал: Евгений Исхаков
Мне нравится!

15 января исполняется 130 лет со дня рождения Осипа Мандельштама. Он был философом от поэзии и до сих пор считается культовым автором среди многих писателей. Скоро на железнодорожном вокзале Екатеринбурга установят мемориальную доску в память о поэте – здесь во время первой ссылки на Урал в июне 1934 года он со своей женой Надеждой Яковлевной провели целый день. По интересным цитатам из его писем и очерков мы подготовили интервью и поговорили с Мандельштамом о современности и самом сокровенном: что такое память и от чего нас спасают книги, почему уничтожали в 30-е и что плохого было в лихие 90-е, как заезжему в Питер туристу ходить по Эрмитажу и в чем истоки войны в Нагорном Карабахе.

Недавно образовательный проект «Полка» назвал 100 главных русских книг XXI века. На первом месте по опросам экспертов оказалась книга Марии Степановой «Памяти памяти». А какое у вас отношение к памяти, тем более что в своих стихах вы часто обращаетесь к наследию и образам мировой культуры?

– Не вспоминайте лишнего. Остановите «мемуары». Память, изнасилованная воспоминаньем, – как та больная девушка-еврейка с влажными красными губами, убегающая ночью тайком от родителей на чадный Николаевский вокзал: не увезет ли кто?

Мне всегда хочется говорить не о себе, а следить за веком, за шумом и прорастанием времени. Память моя враждебна всему личному. Может быть, мне просто страшно думать, что наша жизнь – это только повесть без фабулы и героя, сделанная из пустоты и стекла, из горячего лепета одних отступлений, из петербургского инфлуэнцного бреда. Память играет с нами злую шутку: «Если грустишь, что тебе задолжал я одиннадцать тысяч, помни, что двадцать одну мог я тебе задолжать…» (Смеется. – Прим авт.).

Наше плотное тяжёлое тело истлеет, точно так же и наша деятельность превратится в такую же сигнальную свистопляску, если мы не оставим после себя вещественных доказательств бытия. Да поможет нам книга, резец и голос и союзник его – глаз.

А как нам может помочь книга?

– Из всего материального, из всех физических тел книга – предмет, внушающий человеку наибольшее доверие. Будучи всецело охвачены деятельностью чтения, мы любуемся главным образом своими родовыми свойствами, испытываем как бы восторг перед классификацией своих возрастов. Такова физиология чтения. Книжный шкап раннего детства – спутник человека на всю жизнь. Расположенье его полок, подбор книг, цвет корешков воспринимаются как цвет, высота, расположение самой мировой литературы. И, конечно, у интеллигента не биография, а список прочитанных книг.

Многие исторические события нам хотелось бы вычеркнуть из памяти, они раскалывают общество. Например, 90-е годы, которые сейчас модно вспоминать. А вы помните свои 90-е годы, когда были ребенком?

– Я помню хорошо глухие годы России – девяностые годы, их медленное оползанье, их болезненное спокойствие, их глубокий провинциализм – тихую заводь: последнее убежище умирающего века. За утренним чаем разговоры о Дрейфусе, имена полковников Эстергази и Пикара, туманные споры о какой-то «Крейцеровой сонате» и смену дирижеров за высоким пультом стеклянного Павловского вокзала, казавшуюся мне сменой династий. Неподвижные газетчики на углах, без выкриков, без движений, неуклюже приросшие к тротуарам, узкие пролетки с маленькой откидной скамеечкой для третьего, и, одно к одному, – девяностые годы слагаются в моем представлении из картин разорванных, но внутренне связанных тихим убожеством и болезненной, обреченной провинциальностью умирающей жизни.

Помню широкие буфы дамских рукавов, пышно взбитые плечи и обтянутые локти, перетянутые осиные талии, усы, эспаньолки, холеные бороды: мужские лица и прически, какие сейчас можно встретить разве только в портретной галерее какого-нибудь захудалого парикмахера, изображающей капули и «а-ля кок».

Ну вот примерно такой же а-ля кок творился в 90-е и в ХХ веке. Хотя, конечно, это не сравнится с 30-ми, когда человека могли уничтожить за стихотворение о Сталине…

– Чего ты жалуешься, поэзию уважают только у нас – за неё убивают. Ведь больше нигде за поэзию не убивают… А политическая жизнь катастрофична по существу. Душа политики, ее природа – катастрофа, неожиданный сдвиг, разрушение.

Есть прекрасный русский стих, который я неустанно твердил тогда в московские псиные ночи, от которого как наваждение рассыпается рогатая нечисть. Он полозьями пишет по снегу, он ключом верещит в замке, он морозом стреляет в комнату: «...Не расстреливал несчастных по темницам…».

Тогда же все произведения мировой литературы я поделил на разрешенные и написанные без разрешения. Первые – это мразь, вторые – ворованный воздух. Писателям, которые пишут заранее разрешенные вещи, я хочу плевать в лицо, хочу бить их палкой по голове и всех посадить за стол в Доме Герцена, поставив перед каждым стакан полицейского чаю и дав каждому в руки анализ мочи Горнфельда. Этим писателям я запретил бы вступать в брак и иметь детей. Как могут они иметь детей – ведь дети должны за нас продолжить, за нас главнейшее досказать – в то время как отцы запроданы рябому черту на три поколения вперед.

Давайте лучше поговорим о вечном: о женщинах. Всем известна ваша трепетная любовь к жене Надежде. Как бы вы описали свой идеал женщины?

– Не знаю, как для других, но для меня прелесть женщины увеличивается, если она молодая путешественница, по научной командировке пролежала пять дней на жесткой лавке ташкентского поезда, хорошо разбирается в линнеевской латыни, знает свое место в споре между ламаркистами и эпигенетиками и неравнодушна к сое, к хлопку или хондрилле.

Страсть к путешествиям у вас появилась после посещения Армении. Сейчас там неспокойно в связи с ситуацией в Нагорном Карабахе. Что вы думаете об этом конфликте и каково это – погружаться в культуру другой страны?

– Чужелюбие не входит в число наших добродетелей. Народы СССР всегда сожительствовали как школьники. Они были знакомы лишь по классной парте да по большой перемене, пока крошился мел.

А вообще нет ничего более поучительного и радостного, чем погружение себя в общество людей совершенно иной расы, которую уважаешь, которой сочувствуешь, которой вчуже гордишься. Жизненное наполнение армян, их грубая ласковость, их благородная трудовая кость, их неизъяснимое отвращение ко всякой метафизике и прекрасная фамильярность с миром реальных вещей – все это говорило мне: не бойся своего времени. Не оттого ли, что я находился в среде народа, прославленного своей кипучей деятельностью и, однако, живущего не по вокзальным и не по учрежденческим, а по солнечным часам, какие я видел на развалинах Зварднодза в образе астрономического колеса или розы, вписанной в камень…

Знаете, самое сладкое в путешествии – это сон на кочевьях. Тело, измученное пространством, теплеет, выпрямляется, припоминает длину пути. Хребтовые тропы бегут мурашами по позвоночнику. Бархатные луга отягощают и щекочут веки. Пролежни оврагов вхрамываются в бока.

Армяне наверно угощали вас своими блюдами. Сейчас в январские праздники тоже столы ломятся от домашних солений, грибочков, разных заготовок. Вы как относитесь к такой домашней или дачной кухне?

– Равнодушно. В детстве из глупого самолюбия, из ложной гордыни я никогда не ходил по ягоды и не нагибался за грибами. Больше грибов мне нравились готические хвойные шишки и лицемерные желуди в монашеских шапочках. Я гладил шишки. Они топорщились. Они убеждали меня. В их скорлупчатой нежности, в их геометрическом ротозействе я чувствовал начатки архитектуры, демон которой сопровождал меня всю жизнь.

А на дачах мне почти не приходилось бывать. Ведь не считать же автомобильные поездки в Узкое по Смоленскому шоссе, мимо толстобрюхих бревенчатых изб, где капустные заготовки огородников как ядра с зелеными фитилями. Эти бледно-зеленые капустные бомбы, нагроможденные в безбожном изобилии, отдаленно мне напоминали пирамиду черепов на скучной картине Верещагина.

Вы, наверно, знаток в изобразительном искусстве и, конечно, выросли среди музейных сокровищ родного Петербурга. Расскажите о ваших пристрастиях и посоветуйте, как вообще ходить по музеям, по тому же Эрмитажу, особенно, если человек приехал в город ненадолго, как турист на праздники.

– Я посоветовал бы такой способ смотреть картины. Ни в коем случае не входить как в часовню. Не млеть, не стынуть, не приклеиваться к холстам. Прогулочным шагом, как по бульвару, – насквозь. Рассекайте большие температурные волны пространства масляной живописи. Спокойно, не горячась – как татарчата купают в Алуште лошадей, – погружайте глаз в новую для него материальную среду – и помните, что глаз благородное, но упрямое животное.

Стояние перед картиной, с которой еще не сравнялась телесная температура вашего зрения, для которой хрусталик еще не нашел единственной достойной аккомодации, – все равно что серенада в шубе за двойными оконными рамами. Когда это равновесие достигнуто – и только тогда – начинайте второй этап реставрации картины, ее отмывания, совлечения с нее ветхой шелухи, наружного и позднейшего варварского слоя, который соединяет ее, как всякую вещь, с солнечной и сгущенной действительностью. Ведь живопись в гораздо большей степени явление внутренней секреции, нежели апперцепции, то есть внешнего восприятия.

После этого покидайте музейные стены и выходите на солнечный свет – именно тут только начинается третий и последний этап вхождения в картину – очная ставка с замыслом.

У меня так было с французами. Помню, как меня пленил натюрморт Сезанна! Срезанные, должно быть, утром розы, плотные и укатанные, особенно молодые чайные. Ни дать ни взять – катышки желтоватого сливочного мороженого…

А как же Ван Гог? Вот чьи краски действительно очаровывают!

– Слушайте, дешевые овощные краски Ван-Гога куплены по несчастному случаю за двадцать су. Ван-Гог харкает кровью, как самоубийца из меблированных комнат. Доски пола в ночном кафе наклонены и струятся как желоб в электрическом бешенстве. И узкое корыто биллиарда напоминает колоду гроба. Я никогда не видел такого лающего колорита. А его огородные кондукторские пейзажи! С них только что смахнули мокрой тряпкой сажу пригородных поездов.

Пожалуй, вам виднее. Последний вопрос. Во время коронавирусного локдауна близкие люди много ссорились, но были те, кто всегда приходил на помощь своей беззаветной любовью – это домашние животные. И сейчас на зимних каникулах они наши лучшие друзья. Расскажите о вашем любимом питомце.

– В нашей семье это был рояль – умный и добрый комнатный зверь с волокнистым деревянным мясом, золотыми жилами и всегда воспаленной костью. Помню, как мы берегли его от простуды и кормили легкими, как спаржа, сонатинами.

поделились
в соцсетях


Комментарии пользователей сайта

Комментариев пока нет, оставьте первый комментарий.

Оставьте комментарий

Добавить комментарий

Официальный сайт Управления культуры
Администрации Екатеринбурга

Новости
Диалог
Арт-терапия
Афиша
Места
Прямая линия
Управление культуры