Поиск по сайту

19 Мая 2018

В поисках золотой середины

Аналитический материал о том, каким путем сегодня идут музеи Екатеринбурга


Текст: Анастасия Мошкина Текст: Анастасия Мошкина
Мне нравится!

Ни одну культурную сферу деятельности не поворачивает вокруг своей оси так, как музейное дело: от сосредоточенности только на себе к людям – осознанию себя как фактора регионального развития. Только сохранять или нянчиться с посетителем? Развивать и влиять на свои территории или аккумулировать сведения и ценности? Истина, вероятно, как всегда по золотой середине, только вот центр определяется на глаз и у каждого он свой.

Нам кажется, точнее, хочется верить, что музеи Екатеринбурга ищут этот свой центр в зависимости от собственной стратегии развития. Поэтому мы будем искать подтверждение этого тезиса в словах руководителей и специалистов местных музеев, которые согласились ответить на наши вопросы.

Идем всем миром или каждый своей дорогой?

Быть или не быть в курсе мировых музейных трендов, перенимать технологии или нет, каждый музейный работник определяет для себя сам. Об этом нам говорит заведующая отделом по связям с общественностью в Свердловском областном краеведческом музее имени О.Е. Клера Татьяна Мосунова: «Мне кажется, что надо знать и быть в курсе – это позволяет не застаиваться на месте. Конечно, что брать себе на вооружение, должно определяться музеем исходя из его сути и насущных потребностей, хвататься за все подряд не стоит. Мне сейчас интересна стратегия выстраивания коммуникации, где музей не только место созерцания и восхищения, а повод для общения. Я с интересом изучаю примеры музейных форматов – и российские, и зарубежные, где посетители принимают непосредственное участие в деятельности музея».

После общения с коллегами за рубежом, Татьяна Мосунова определила, что есть определенный набор проблем у музейщиков по всему миру: «Я почему-то раньше думала, что замкнутость музейной сферы, барьер в работе с посетителем – это чисто российское. Но после одной из конференций в Европе поняла, что все музеи в мире – это определенная профессиональная субкультура, и проблемы одинаковые. В этой субкультуре есть передовые музеи, задающие тенденции, а есть консерваторы».

Директор Музея истории Екатеринбурга Сергей Каменский тоже настаивает на том, что при изучении чужого опыта надо отталкиваться от стратегии развития своего музея и через эту призму смотреть, что использовать, на чем учиться. Он уверен, что уникального пути у русских музеев среди всех мировых нет. Единственное отличие в том, что некоторые российские музеи продолжают жить в советской реальности, в то время как у европейских давно уже наработан коммерческий опыт. Но это отличие обусловлено историей стран, общественно-политическими движениями и социальной ситуацией, а не принципиальным отличием музеев. В нашей стране много развитых и по-европейски передовых музеев, тогда как в Европе можно встретить музеи такого же уровня, как в российской глубинке.

Но в музеях, занимающихся сохранением любительского искусства, народного творчества (сохранение заключается и в том, что они собирают работы в фонды, и в том, что поддерживают мастеров, которые передают свои навыки следующим поколениям), разница в российском и зарубежном подходах есть. К примеру, Французский музей наива собственно наив сейчас практически не показывает – об этом нам рассказала директор Музейного центра «Гамаюн» Наталья Чикунова: «Французские искусствоведы не делят теперь искусство, исходя из объекта творчества. Профессиональный живописец или нет, неважно, работает один критерий – талантливый художник или не талантливый. Теперь у них нет понятия самодеятельного творчества, потому и понятие «наив» у них и нас отличается. У французов оно шире – это и наив, и, к примеру, примитив».

Американские же музеи, посвященные народному искусству, отличаются от европейских и российских музеев тем, что у них изначально было мало подлинников. Поэтому именно в США появились музеи одной вещи – к примеру, Музей лоскутного одеяла. По той же причине им пришлось первыми в мире инициировать включение в музейную среду медиа – чего-то, что резко действует на эмоциональное поле посетителя, когда надо заполнить пустоту. «У нас же другая проблема, – продолжает делиться этой интересной находкой Наталья Чикунова. – Российские зрители многих вещей из запасника не увидят: они хранятся законсервированными в силу тех или иных причин, особенно это касается крупных музейных собраний, в которых есть трудные для экспонирования предметы – ткани, к примеру. Когда фонды большие, становится сложнее качественно выстроить сценарий и концепцию, подыскать под это ресурсы, чтобы выставить, к примеру, по-новому свет, подобрать одновременно компактные и вместительные витрины, потому что, как правило, у музеев нашего типа слишком камерные помещения».

Разные, но вместе

Музеи Екатеринбурга часто и охотно работают с музеями областными, региональными, столичными, зарубежными. В первую очередь, в рамках выставочной деятельности: привозят коллекции других музеев к себе, выставляют свои коллекции у партнеров, участвуют в общих сборных проектах.

К примеру, русский авангард стал для региональных музеев пропуском на мировые музейные площадки. Об этом нам рассказал директор Екатеринбургского музея изобразительных искусств Никита Корытин: «Для большинства художественных музеев в регионах шанс выставиться за рубежом – это участие в выставках русского авангарда. Этот пласт русской культуры необычайно востребован и интересен практически всем западным музеям. В силу того, что авангарда много в крупных музеях в провинции – Екатеринбург, Омск, Нижний Новгород, Уфа, Владивосток и т.д. – все мы часто попадаем в одни и те же проекты. Но наш музей, к примеру, может гордиться тем, что сделал свой «сольный» выезд в Будапешт два года назад, и представил только нашу коллекцию авангарда, чуть более 40 предметов, и выставка пользовалась колоссальным успехом».

Но большой пласт совместной работы музейной сферы посетители не видят – это научная работа. К примеру, научные сотрудники Екатеринбургского музея изобразительных искусств постоянно участвуют и сами инициируют общую с другими музеями изыскательскую деятельность в атрибуции шедевров

Татьяна Мосунова рассказала об интересных научных событиях, прошедших в Свердловском областном краеведческом музее имени О.Е. Клера в 2017 году. Первым стала конференция, посвященная Шигирскому идолу, которую музей организовывал сам: в ней участвовало много сторонних экспертов, представивших свои интерпретации памятника. Для музея такой опыт был полезен тем, что он актуализировал конкретно этот экспонат в научном поле не только российском, но и мировом. Вторым событием стала научная коллаборация красноярского, питерского и екатеринбургского музейных сообществ вокруг проблем интерпретаций экспонатов, посвященных теме революций 1917 года. Участие в этом проекте дало множество научных контактов и задуманных проектов.

А вот в Музее истории Екатеринбурга нам рассказали о вдохновляющем их участии в объединении музеев, специализирующихся на истории города. Сотрудники таких музеев собираются и обсуждают свои стратегии и опыт по включению себя в жизнь местного городского сообщества.

Будем дружить

Разговоры о закрытости музейного сообщества не могли не вызвать у нас вопрос о том, насколько настроены музеи Екатеринбурга на партнерские отношения с различными институциями – общественными организациями, бизнесом, властью, консульствами.

Татьяна Мосунова как пример партнерской деятельности СОКМ приводит совместные проекты с «Альянс Франсез», Национальным музеем республики Лихтенштейн, бизнесменами города, которые выставляют на площадках музея свои коллекции.

Сергей Каменский рассказал об актуальном сейчас для Музея истории Екатеринбурга проекте, посвященном эпохе Большого террора, и о том, что он осуществляется музеем совместно с разными институциями: «Мы сейчас сотрудничаем со всеми, кто работает в этом поле, – общественными организациями и ассоциациями жертв политических репрессий, партнерствами гражданских инициатив, с Ельцин Центром, для которого принципиальна тема свободы и прав человека. К примеру, «Маршрут памяти» стал возможен благодаря Территориальному общественному самоуправлению «Академический». Подбираем себе партнеров из театральной среды – ищем режиссера, который бы работал с нами над спектаклями по этой программе. Работаем со СМИ: ЕТВ сняли для нас интервью с участниками. Вообще, обычно проект окружает 5-10 партнеров с разной степенью участия».

На активное привлечение партнеров музеи толкает их недофинансированность и желание сделать качественный проект – так считает Никита Корытин: «С 90-х годов музейная сфера глубоко недофинансирована. Достаточно сложно понять и объяснить, что такое художественный музей. Всех чиновников, да и многих партнеров, раздражает его неповоротливость и консервативность. Я сам в свое время, будучи вне музеев, но часто работая с ними, испытывал то же самое. Это очень сложная структура по набору компетенций и отделов, и, да не обидятся коллеги, в других учреждениях культуры такой непростой структуры нет. Музею сложно меняться, он не может оступаться, потому что представляет собой большую массу с огромной инерцией – одно неосторожное движение, и все полетит вниз. Но здесь всегда работают скромные и преданные своему делу люди. В крутые 90-е и жирные 2000-е до большинства региональных музеев деньги как-то не дошли. Лучше стало жить театрам и музеям столиц, где есть туризм и федеральный имидж. Поэтому в 2010-е, когда в регионах пришло молодое руководство, многие обратились за помощью к частным организациям».

Яркий пример совместной деятельности с различными институциями ЕМИИ – это фестиваль меццо-тинто: помогают полдюжины консульств, есть титульный спонсор – УГМК. Как результат –запредельно высокая международная репутация в сфере печатной графики, которая делает образ города за рубежом для многотысячной публики – художников, коллекционеров, экспертов, музейщиков, издателей редкой книги. Этот результат можно измерить количественными показателями?

Не имей 100 рублей, имей успешный опыт в заполнении заявок на гранты

В 2011 году Владимир Дукельский в статье «Региональная культурная политика: в поисках оснований» написал о том, что федеральный бюджет сбрасывает с себя заботу о культуре, перекладывая ее на местный, региональный уровень: «Государство вроде бы склоняется к партнерской модели, а работники культуры все еще грезят о государственной поддержке». Кажется, что за эти семь лет грезы выветрились.

Финансы – это вообще вопрос интимный. Но все музеи, которые мы опрашивали, признались, что имеют финансирование из местного бюджета (областного или муниципального) – не всех удовлетворяет объем поступаемых средств. И в последнее время музеи приноровились к альтернативным путям поиска финансирования – гранты, краудфандинг, спонсорство, фандрайзинг, волонтерство (помощь ведь может быть не только деньгами) и т.д. Эти способы помогают музеям иметь оперативный бюджет развития.

«Каждый из нас пытается диверсифицировать источники доходов, – делится с нами Никита Корытин. – Получение грантов зависит от креативности научного состава; при работе с корпорациями нужно уметь доказывать, что событие в культуре – ресурс их продвижения, подсказывать, что им даст участие в том или ином проекте; у консульств часто есть свои бюджеты на культурно-образовательные мероприятия, поэтому нужно иметь международные инициативы; а посетителей надо приучать к тому, чтобы они были готовы потратить деньги на визит в музей и, желательно, не один раз в год».

Треть своего бюджета Екатеринбургский музей изобразительных искусств изыскивает сам: половина этой суммы – гранты или спонсорство, вторая половина – входная плата и продажа каслинского литья в сувенирной лавке.

«Мы каждый год плотно работаем с учредителем, доказывая необходимость увеличения нашего бюджета, – признается Никита Николаевич. – Мы каждый год и сами зарабатываем больше, и приводим партнерские деньги в большем объеме, но при этом доказываем необходимость роста финансирования от государства. Я пришел в музей ровно восемь лет назад. Сложно сказать, много это или не очень, но наш общий бюджет с тех пор вырос в два с половиной раза (вместе с нашими внебюджетными доходами)».

Музей истории Екатеринбурга участвует в более чем десяти соисканиях на гранты в год, наиболее значимые для него – гранты Фонда Потанина, Прохорова, президентские гранты. В этом году музей использует краудфандинг: «Интересно, что именно через платформу краудфандинга одному из наших бизнес-партнеров удобно поддержать наш проект». Еще один канал для зарабатывания денег – своя сувенирная линия, кроме того, музей планирует в этом году выпустить путеводитель. За этот бизнес-сезон у МИЕ выросло количество площадок, а значит, больше заработано средств на билетах для посетителей.

В «Гамаюне» есть еще один уникальный, характерный только этому музею источник – помощь музею и пожертвования мастеров и художников. И это соответствует современным идеям о функции культуры: создание и содержание культурной институцией вокруг себя социально-культурной группы, при этом институция и группа должны быть значимы друг для друга.

В чем сила, брат?

В наше время модно мерить эффективность. Правда, самые активные споры заканчиваются обсуждением, в чем ее измерять. Предлагаем в попугаях.

Культуролог, культурный социолог и философ Энди Прэтт, делая доклад в Екатеринбурге о культурном аудите, сказал, что в любом измерении в сфере культуры главными будут не полученные цифры, а выводы и принятые решения, как вести себя дальше, и следующие за ними качественные изменения на всех уровнях.

Музей истории Екатеринбурга прописывает критерии эффективности в проекте – они касаются реакций зрителя: музейные сотрудники анализируют чек-листы посетителей, в которых те пытаются описать, как изменилось их восприятие по отношению к тому-то и тому-то после такой-то выставочной или проектной истории.

«В некоторых проектах мы прямо занимаемся социологией, – рассказывает Сергей Каменский. – Мы иногда не систематичны, занимаемся этим анализом по остаточному принципу, и наша актуальная задача – сделать такой анализ обязательным. Тем более что такие исследования показательны и помогают в работе. К примеру, у нас была практика анализа организации посетительского внимания, задавались вопросы о восприятии экспозиции, что и как считывается в ней, какие места провальные, с точки зрения внимания. И это исследование дало нам много пищи для размышлений, были сделаны важные изменения: какие-то вещи можно применить для организации любых последующих экспозиций, какие-то – для конкретного проекта».

В чем эффективность музея народного творчества, нам объяснила Наталья Николаевна Чикунова: «Любой музей создается, чтобы сохранить ценности общества. Но сохранение – это не просто убрать в хранилище. Ценность надо изучить и опубликовать для общества. Общество должно знать о ценности, иметь возможность ее видеть и понимать. Иначе для общества ее нет. В народной культуре есть специфика – чаще всего утрачена ситуация бытования. У нас нет проблем с атрибуцией, но есть проблема в том, что непонятна среда, в которой человек творил, поэтому смысл работы, часть его, может быть утрачен. Мало сохранить, изучить и опубликовать – вся наша эффективность в том, чтобы мы транслировали и правильно транслировали то, о чем говорит художник в своих символах, не интерпретируя от себя его высказывания».

Ожидания и реальность

Мы часто обманываемся в ожиданиях, и в большинстве случаев виноваты в этом сами. У нас есть стереотипы и предубеждения о чем-либо. И о нас есть стереотипы и предубеждения. Понять, кто и что о нас думает, – это уже половина успеха построения успешной коммуникации. Поэтому мы не могли не спросить, с какими стереотипами восприятия со стороны посетителей сталкиваются музеи города.

«Стереотипы есть всегда, – уверен Никита Корытин. – Я стараюсь работать на то, чтобы люди видели в первую очередь нашу репутацию, а не свои стереотипы. Сейчас наша репутация непоколебима. Все понимают, что мы выжимаем максимум из самих себя, чтобы дать городу и региону повод гордиться своим художественным наследием. Мы все много работаем и стараемся это делать не для галочки, не за зарплату».

Музей истории Екатеринбурга чаще всего удивляет своих посетителей эмоциональностью: «Наши гости часто говорят, что не ожидали, что у нас все так эмоционально – цепляет. Особенно те, кто посещают наши спектакли, экскурсионный автобус».

«Стереотипы есть, были и будут, и это не всегда плохо, – считает Наталья Чикунова. – Когда вы хотите увидеть Мону Лизу и идете в Лувр – это тоже стереотип, но ведь неплохой. Мы общаемся с нашими посетителями и радуемся, когда они говорят, что их удивило, что они каждый раз приходят и видят что-то новое. Для малоформатного музея радостно и важно слышать, что он каждый раз удивляет своих гостей. Мы выслушиваем все мнения о нас: если есть предубеждения или недовольства, то разговариваем и объясняем свою позицию. И в ответ скорее слышим понимание. Стараемся думать, что недовольство – это не негатив, а ситуация выявления узкодифференцированных потребностей нашего посетителя – повод пообщаться. Кстати, общение – это основная технология музейщика».

Татьяна Мосунова говорит о проблеме понятий и нейминга: «Когда человек слышит слово «краеведческий», то оно не связывается у него с мобильным и современным, а слово «музей» – это и вовсе пыль, архив, устаревшее. Но бороться с такими представлениями у человека – бороться с ветряными мельницами. Хотя в последнее время новые музейные площадки стараются избегать слова «музей» в названии, заменяя на «центр», «парк», «галерея»». Свердловский краеведческий музей сейчас активно изучает о себе отзывы: анализируя их, Татьяна пришла к выводу, что чаще всего в «обойме» СОКМ стереотипы ломает и превосходит ожидания Музей природы – своими практически интерактивными панорамами с мелкими деталями – и Музей Эрнста Неизвестного – качественный художественный музей, в котором аккумулирована региональная специфика с мировым подтекстом.

Движение – жизнь

Как продвигать музейную деятельность? Какие каналы будут наиболее успешными? И для продвижения большую роль будут играть тип музея и род проекта.

Вот, к примеру, какие наблюдения сделали в Музее истории Екатеринбурга: научный серьезный лекторий, образовательный пул для взрослых – через соцсеть Facebook; массовые экскурсии и прогулки с общими городскими широкими темами собирают аудиторию через массовые городские медиа, к примеру, Е1; для краудфандинга, как ни странно, хорошо работает озвучивание его на мероприятиях, где есть прямой контакт с публикой; детский летний лагерь хорошо продвигается в «Вконтакте», профильных родительских медиа или по адресной рассылке по электронной почте.

«Мы постоянно мониторим на кассе, откуда о проекте узнали посетители, – рассказывает Сергей Каменский. – Так мы узнали о том, что нас удивило: в летнее время трафик посещаемости нам приносит расположение на линии от вокзала. Это заставило задуматься о внешней рекламе музея – поменяли вывеску и работаем над уличной рекламой».

«У нас нет рекламного бюджета, – уверяет Никита Корытин. – Поэтому продвижение для нас не самая доступная по ресурсам статья. Все основано на сарафанном радио и удовольствии посетителя. Наш самый громкий проект последнего года – «Ясновидцы грядущего», в котором участвовали полдюжины музеев со своими коллекциями русского авангарда. Пожалуй, его успех и попадание в международные рейтинги можно выделить в череде событий последних пары лет».

О сарафанном радио говорит и Наталья Чикунова: «Самый успешный формат продвижения – работа с самим посетителем. У нас специфичный музей: здесь не Рембрант и даже не Айвазовский. У нас выставляются люди, которые живут рядом с вами и вдруг выставляются в музее. «Ой, я тоже так могу», – частая реакция наших гостей, и если они это произносят, то мы им говорим в ответ: «Приходите со своими работами – мы будем счастливы». Так начинается долгий путь в авторы: курсы, общение с нашими специалистами, мастерами… У нас ведь даже слоган – «Музей, где зажигают звезды»».

Главное – начать

Музеи только начинают реализовывать инклюзивные проекты и работать над своей доступностью для людей с ограниченными возможностями здоровья. Все честно осознают, что стоят только в начале этого пути.

В Музее истории Екатеринбурга есть проект «Город на ощупь» для слабовидящих и незрячих – он требует доработки. Сейчас доступна постоянная экспозиция музея для людей с ОВЗ, но системной работы пока нет. Сергей Каменский говорит о том, что отдельно выходить на эту аудиторию и работать с ней – еще в планах музея: «Мы движемся, но еще не с такой скоростью, как хотелось бы».

В Екатеринбургском музее изобразительных искусств есть проект для слабовидящих «Искусство на кончиках пальцев». «Мы малодоступны для колясочников, но разговариваем с частным партнером прямо в настоящий момент по решению этого вопроса – заверяет нас Никита Корытин. – У нас есть проект установки оборудования для малоподвижных граждан на отдельной лестнице в музее. Думаю, что скоро удастся его запустить».

«Мы не делаем специальных проектов для людей с инвалидностью, мы их принимаем такими, какие они приходят: наравне обучаются, становятся авторами и выставляются у нас люди с ОВЗ и без, – говорит о своей практике «Гамаюн». – Человек, если его тянет к творчеству, просто талантливый и одаренный – других критериев нет. Мои коллеги часто ходят на конкурсы, когда нас зовут общества инвалидов. К керамисту приходят заниматься детки с ментальными нарушениями, ко мне – работать с кружевом. Ребята очень целеустремленные и эмоциональные. Мы их воспринимаем как авторов, талантов, в их целостности, а не как людей с ОВЗ. Но есть у нас и недостаток: памятник деревянного зодчества ограничивает в обустройстве доступной среды».

 

Какие могут быть сомнения – музеи в Екатеринбурге понимают, что они существуют для посетителя, чтобы он пришел к ним и получил новые знания, новые ощущения и лучше узнал… себя через понимание культуры города, региона, народа, страны, всего мира.

Музеи честны с посетителем и перед самими собой, они знают, что еще предстоит сделать, чтобы всем нам было лучше.

поделились
в соцсетях


Комментарии пользователей сайта

Комментариев пока нет, оставьте первый комментарий.

Оставьте комментарий

Добавить комментарий

Официальный сайт Управления культуры
Администрации Екатеринбурга