Поиск по сайту

26 Августа 2019

Марина Лазарева: «Когда мне говорят, что меццо-тинто – это сложно, советую взять в руки резец»

Интервью с художником – участником V Международного фестиваля меццо-тинто


Текст: Кристина Шабунина Текст: Кристина Шабунина
Фото: Максим Субботин Фото: Максим Субботин
Мне нравится!

Московский художник Марина Лазарева – одна из 12 признанных российских мастеров, работающих в технике меццо-тинто. Так следует из сухих справок. А в жизни это хрупкая женщина, которая берется за сложнейшие техники гравюры на металле. Так повелось со школьных лет, когда Марина отказалась шить фартуки на уроках труда и вместе с мальчишками осваивала мужское ремесло.

Марина Лазарева является бессменной участницей Международного фестиваля меццо-тинто в Екатеринбурге с момента его основания. В этом году художник преподнесла в дар Екатеринбургскому музею изобразительных искусств цельногравированный «Крымский альбом. Возвращение», куда вошли 12 сдвоенных листов. Стихи Ивана Бунина награвированы Мариной вручную и отпечатаны на листе, а рядом с ними расположены гравюры в технике меццо-тинто – как сопровождение поэзии. С Бунина, Крыма и любви к Родине мы и начали наш разговор.

Справка: Меццо-тинто, «черная манера» — вид гравюры на металле (гравюры глубокой печати). Основным принципиальным отличием от других способов гравюры на металле является то, что изображение здесь полностью создается движением от черного к белому. По выражению Д. Дидро, «при гравировании по-черному сначала царит глубокий мрак. В процессе работы в этом мраке зарождается свет».

– Марина, расскажите, пожалуйста, о вашем альбоме. Как и когда родилась идея объединить стихи русского писателя с собственными работами?

– В начале 2000-х я путешествовала по Крыму и рисовала пейзажи карандашом. В те же годы на основе станкового листа я сделала первую гравюру – «Гурзуф. Бухта Чехова». Тогда я даже не представляла, во что это выльется.  2014 год изменил все мои планы. Вдохновленная, я решила вернуться к этой теме и на основе своих рисунков сделать полновесный графический альбом. Но меня тормозило отсутствие главной идеи. Я ее искала, не находила, сердилась очень на себя. Не хотелось делать просто видовой альбом.

Чтобы не стоять на месте, я сделала первую гравюру (Марина показывает лист из альбома со стихотворением «Сумерки» – здесь и далее прим. ред.). Довольная тем, что получился неплохой пробный оттиск, я села почитать Ивана Бунина, стихи которого я очень люблю. И книга раскрылась в нужном месте! Я была потрясена тем, что созданная мною гравюра перекликалась со стихотворением «Сумерки». Тогда-то и родилась идея сделать цельногравированный альбом.

Отец Ивана Бунина защищал Крым в конце XIX века и рассказывал сыну о полуострове. Будучи совсем юным, Иван отправился в Крым, прошел от Севастополя пешком очень большое расстояние. Как поэт, возможно, он начал формироваться именно в Крыму. Его стихи, посвященные полуострову, я и начала отбирать. И их оказалось довольно много.

– Сначала вы делали зарисовки, а уже потом находили отклик в стихах Бунина?

–  Как ни странно, некоторые его стихи совпали с моими сюжетами, пролежавшими в папке около 10 лет – видимо, поэзия Крыма сообщает художникам нечто такое, что их объединяет. Но все равно пришлось ехать в Крым дополнительно. Например, чтобы увидеть водопад Учан-Су в Ялте, мы поехали весной, потому что осенью это просто ручеек. Маяк на полуострове Тарханкут, откуда Бунин покидал Крым, мы также навещали специально.

– Зарисовки, подбор нужных стихотворений – это первый этап работ. А когда вы приступили непосредственно к созданию гравюр?

– Где-то с 2012 года я начала осваивать резцовую гравюру на меди, и к 2014 году, когда стартовала работа над альбомом, у меня уже было несколько первых гравюр, выполненных в этой технике. Тогда же я поняла, что стихи надо делать «врукопашную» – тогда это будет уникальный цельногравированный альбом, достойный Бунина. Все стихотворения для альбома вырезаны мною на отдельных пластинах, и размер доски стихотворения повторяет размер пейзажного изображения. Своими гравюрами, выполненными в меццо-тинто, я как бы аккомпанирую стихам Бунина. Для гравирования стихов я брала за основу два вида шрифтов – гарамонд и бук антиква с засечками. Последний на первый взгляд кажется простым, но на деле гравировать его очень сложно. Многие художники сразу не верили, что это ручная работа, думали, что полиграфия. «Вот доска, вот отжим», – отвечала я им. 

Таким образом, с момента рождения идеи объединить русскую поэзию с гравюрой до настоящего времени прошло четыре года. Четыре года очень вдохновенной работы. Стихи подпитывали меня все время, подкрепляли идею и давали силы, чтобы завершить альбом. Надо понимать, что резцовая гравюра – это очень трудоемкая техника. Без того, чтобы постоянно приучать руку к резцу, к линии, ничего не выйдет. В день у меня получалось делать не больше двух строчек. Я сразу же решила, что стихотворения сокращать не буду, потому что я с огромным уважением отношусь к слову Ивана Бунина.

Мы рассматриваем альбом. Марина показывает работы, за каждой из которых - своя история. Художник читает одно из стихотворений: «Пока я шел, я был так мал! // Я сам себе таким казался // Когда хребет далеких скал // Со мною рос и возвышался // Но на предельной их черте // Я перерос их восхожденье // Один, в пустынной высоте // Я чую высших сил томленье…»

Это стихотворение меня особенно впечатлило. Как поэт Бунин сформировался не сразу. Он постоянно работал, сомневался в себе – так же, как композитор Сергей Рахманинов. Бунин очень старался приблизиться к совершенству. Это поступательное движение, отраженное в стихотворении, совпало с идеей моего рисунка «Восхождение», с какой-то неуверенностью в себе.

Вот фронтиспиc альбома (Марина показывает портрет молодого Ивана Бунина). По моим ощущениям, ему тут не больше 25 лет. Молодой, восторженный, но внутренне уже ощущающий себя большим, серьезным поэтом. Для альбома мне хотелось запечатлеть Ивана Бунина на фоне обобщенного крымского пейзажа – море, кипарисы. А стихотворение «Слово», которое я награвировала, звучит как послание всем нам: «Молчат гробницы, мумии и кости // Лишь слову жизнь дана // Из древней тьмы, на мировом погосте // Звучат лишь Письмена…"

– Марина, ваш Крымский альбом – очень серьезный, можно сказать, титанический труд. Почему вы решили преподнести его в дар музею?

– Это мое желание. Я, как и вся команда Екатеринбургского музея изобразительных искусств, стояла у истоков создания фестиваля меццо-тинто. Я готовила альбом к четвертому по счету фестивалю в 2017 году, но не успевала сделать еще два листа. Не было фронтисписа с портретом Бунина и листа с моим автопортретом.

Титульный лист был сделан в последнюю очередь незадолго до презентации альбома на IV фестивале, когда я почувствовала, что гравирую уверенно, что рука идет легко и радостно. Эпиграф титульного листа - стихотворение «У птицы есть гнездо, у зверя есть нора» несет в себе библейский смысл. Бунин написал его уже в эмиграции, когда понимал, что возврата на родину нет. Идея композиции титульного листа рождалась очень мучительно. Мне хотелось передать свою боль за человека, который был вынужден покинуть родину. Гравюра выполнена в круге – в форме иллюминатора корабля. Уходящая, исчезающая русская земля – это последнее, что видели десятки самых лучших людей России, покидая родину.

– Марина, поговорим о вашем творческом пути, он у вас очень интересный. В детстве вы занимались балетом, а потом вдруг начали осваивать слесарное дело.

 – Действительно, в детстве я увлеклась балетом. Но после трех лет занятий поняла, что природа дала мне очень мало для балета, кроме, пожалуй, огромного желания и прыжка. В 12 лет я прекратила занятия и очень переживала по этому поводу. Я слонялась по школе и как-то на большой перемене забрела в мастерскую, где мальчишки занимались трудом. Там очень заманчиво пахло – деревянной стружкой, краской. Учитель труда Евгений Самуилович Глозман, увидев меня в мастерской в очередной раз, предложил ходить в кружок. И я начала после уроков заниматься выжиганием, осваивать токарный станок, вытачивая шахматы из дерева (улыбается).

Как-то раз Евгений Самуилович спросил меня: «Марина, а что ты на уроках кройки и шитья делаешь?» Я говорю: «Ой, там так скучно, там юбку шьют три месяца!» И тогда учитель сказал: «Переходи к нам!» Возможно, он пошутил, но я уцепилась за это предложение. Глозман был вынужден пойти к директору, и вскоре на школьной стене появился приказ о моем переводе на уроки труда для мальчиков.

Наверное, в этом была какая-то доля случайности, но и закономерность также существовала, как я выяснила позже. Когда я поступила в ювелирное училище, бабушка по линии отца сказала мне: «Надо же, Маришка, ты девочка, а любовь к металлу в тебе отразилась. Ведь мой отец был ювелиром».

– Но настоящий успех был еще впереди…

– Приближался конкурс по слесарному делу среди мальчиков, и Глозман предложил: «Давай тебя попробуем?». В районном конкурсе Москвы я заняла первое место. Послали на город – и там первое место. Седьмой класс, слесарное дело!

Затем была учеба в Московской школе художественных ремесел, куда я поступила также не без трудностей. Мне заявили, что девочек категорически не принимают. Я пришла к Евгению Самуиловичу и разревелась от обиды. А он сгреб в охапку все мои кубки и дипломы и отправился в приемную комиссию: «Ну, какой мальчик вам еще нужен? Первое место по слесарному мастерству!» И меня допустили до вступительных экзаменов.

– Марина, своим учителем меццо-тинто вы называет одного из лучших мастеров этой техники Владимира Самарина. Вы познакомились с ним заочно – влюбились в его картины на выставке. Как и когда это произошло? 

– Когда мои дочери были совсем маленькие, в один из редких свободных вечеров я отправилась на Подмосковную выставку графики. Я ходила от работы к работе, и вдруг меня что-то зацепило. Во-первых, название незнакомое – меццо-тинто, во-вторых, мягкая, живописная фактура работ. Я начала крутить головой – может быть, кто-то знает, что такое меццо-тинто? На мое счастье, мимо проходила Ирина Воробьева, которая делала уникальные гравюры на картоне, и дала мне номер телефона автора Владимира Самарина. Когда я собралась с духом и позвонила, художник сказал: «Приноси свои рисунки и, если наше мироощущение совпадет, я буду с тобой заниматься».

Я принесла ему зарисовки, сделанные в лесу рядом с домом. Самарин сказал: «Что ж, давай попробуем». Он испытывал меня года полтора. Поначалу я делала только сухую иглу (техника гравирования на металле, основанная на процарапывании острием твердой иглы штрихов на поверхности металлической доски). Учителю нужно было убедиться, что я могу работать с металлом. Только после того, как я сделала три сухие иглы, он дал мне гранильник (инструмент с закругленным лезвием и нарезанными канавками), чтобы я начала делать меццо-тинто. Вот так, держал меня на сухой игле целый год (смеется).

– Меццо-тинто – техника трудоемкая, масштабная. Что в ней главное? Иметь верную руку, хорошо чувствовать металл? 

– Самое главное – это любовь, у кого-то даже страсть, наверное. Если ты полюбил, то уже не сможешь заниматься небрежно или от случая к случаю. Когда я только осваивала технику, то мне хотелось делать в ней все – любое настроение, любое состояние, эффекты мягкости, света, тумана, задумчивости. Потом я повзрослела и поняла, что техника меццо-тинто очень требовательна. В ней нельзя сказать абсолютно все!

Например, мой Черногорский альбом наполовину состоит из гравюр меццо-тинто и наполовину из работ, выполненных в сухой игле. Некоторые мотивы мне хотелось изобразить легко, эскизно, словно наброски карандашом, а меццо-тинто для этого не годится. Это более монументальная и тяжеловесная техника, которая требует живописного и сложного тонального решения. Сейчас я осваиваю резцовую гравюру и, можно сказать, разрываюсь между ней и меццо-тинто.

– А сколько времени в среднем у вас уходит на одну работу?

– Меньше месяца никогда не получается. Я стараюсь придерживаться классической системы зернения. Некоторые художники зернят, делая не слишком большое количество пересечений. Но когда я раскопала для себя особенности техники зернения старых мастеров, то поняла, что меньше 24 проходов пересечения гранильника делать нельзя. Когда ты все делаешь качественно, это дает возможность вскрыть очень красивые тональные переходы – от бархатисто-черного до серебристо-серого. А, допустим, мастера XVIII века, чтобы сделать классный портрет, зернили медную доску иногда до 70 пересечений.

Этой трудоемкостью техника многих отпугивает. Люди говорят: «Это с ума сойти, столько зернить!» Я стараюсь заниматься зернением не больше двух часов в день. От работы я люблю получать удовольствие. Даже тяжелый слесарный труд, которых многих отвращает, мне очень нравится. Искусство и ремесло невозможны без того, чтобы художник не растворялся в них, не любил.

Сейчас, когда я занимаюсь резцовой гравюрой и мне говорят, что нет ничего сложнее меццо-тинто, я отвечаю: «Возьмите в руки штихель!» (стальной резец). Это совершенно другая песня. Если в меццо-тинто на начальном этапе можно какие-то правки сделать – пересветлив, подзернить и продолжить, то в резце такое не пройдет. Если ты зазевался и сделал ненужный рез, то либо металл переворачивай на другую сторону, либо бери другой кусок меди и делай заново.

– Расцвет меццо-тинто пришелся на XVIII век, после этого использование метода в масштабном варианте прекратилось. Сейчас эта техника переживает второе рождение?

– Точно так же прекратила свое яркое воплощение резцовая гравюра на меди, когда пришла литография, более легкий язык воспроизведения изображений. Возможно, сейчас идет тенденция на возвращение редких техник. Мне кажется, так происходит потому, что художник стремится быть автором во всем. И фестиваль меццо-тинто это только подтверждает. Сегодня гравюра уже не выполняет исключительно роль репродукции. Современный мастер меццо-тинто делает все полностью – и ремесленную часть, и творческую.

На фестивале меццо-тинто в Екатеринбурге представлено очень много работ – и философских, и лирических. Если бы не площадка фестиваля, мастера были бы разрозненны, не могли бы встречаться, общаться, делиться опытом. Да и зрители уже приучены. Ко мне на фестивале подходили разные люди и говорили, что помнят меня, интересовались новыми работами. Их привлекает то, что в наш век, когда все так легко и доступно, есть работы по-настоящему сложные. Это их удивляет!

– Какие образы, темы главные в вашем творчестве?

–  Основные – это природа, цветы, архитектура. Архитектура – это застывшая музыка, и, если я встречаю такую музыку во время путешествий, мне хочется ее нарисовать, а потом интерпретировать в гравюре. Цветы я обозначила для себя как тему Мимолетности. Бывает, что один и тот же цветочный мотив я перекладываю на язык резцовой гравюры, сухой иглы или меццо-тинто: стараюсь почувствовать красоту разных техник. Вместе эти три направления, наверное, и дают мне радость бытия, удивление миром.

Крымский альбом – серьезная работа, которой мне хотелось подвести людей к теме Слова. В последнее время слово часто коверкается, упрощается, люди готовы вообще знаками между собой общаться. Вот бы повернуть всех к классическим литературным образцам, чтобы читали и радовались!

«…И нет у нас иного достоянья,

Давайте же беречь хоть в меру сил

 В дни злобы и страданья

Наш дар бессмертный – речь!»

поделились
в соцсетях


Комментарии пользователей сайта

Евгений / 29 Августа 2019 в 12:09

Супер. Я рад, что в Марине открылся такой дар. Она чувствует гармонию во всем - в природе, слове, металле, красоте. Я рад, что первые шаги в этом направлении она сделала в школе " 293 города Москвы. Поздравляю, горжусь. С уважением, Евгений Глозман

Оставьте комментарий

Добавить комментарий

Официальный сайт Управления культуры
Администрации Екатеринбурга

Новости
Диалог
Арт-терапия
Афиша
Места
Прямая линия
Управление культуры
База тегов