Поиск по сайту

05 Мая 2017

Валентина Серафимовна Деменева: «Война – это слово чёрного цвета»


Мне нравится!

Ровно год назад, 5 мая, к светлому празднику Победы на нашем портале вышел материал о Валентине Серафимовне Деменевой, бывшей узнице концлагеря в поселке Середина Буда Сумской области. Ведь война – это не только отчаянные бои на фронте, но и ужас концлагерей, где советские люди тоже приближали Победу как могли, выживая вопреки голоду и страху.

– Валентина Серафимовна, на момент начала войны Вам было около трех лет. Скажите, что Вы запомнили об этом времени? Как узнали о начале военных действий?

–  Конечно, сам момент я не помню, слишком мала была. Да и жили мы на отдаленном хуторе, недалеко от станции «Суземка» в Брянской области. Леса там были глухие, непроходимые. Отец сразу же ушел на фронт, и мы остались с сестрами, бабушкой и мамой. Маме было всего 26 лет, старшей сестре Вере – 7 лет, а младшей Раечке всего 11 месяцев.  С нами еще жила мамина сестра Паша, Прасковья, 11 лет от роду и двухлетний мамин племянник. В общем, мал мала меньше.

– А дедушка?

– Все случилось так нелепо и трагично. В самом начале войны, когда немцы тесно наступали и уходили дальше, вглубь России, они оставляли после себя в лесах мины, просто разбрасывали их и маскировали. Для привлечения внимания ребятишек бросали рядом разноцветные такие бусинки керамические, яркие, приметные. Бабушка с дедушкой пошли как-то в лес по грибы, и дедушка увидел такую бусину, хотел порадовать нас, внучек. Бабушка только и успела крикнуть: «Не надо! Не тронь!», но было уже поздно. Три дня дедушка промучился и умер потом от ран. Так вот и случилось, что почти все мы выжили в концлагере, а дедушку все-таки забрала война.

– Как Вы попали в концлагерь?

– С самого начала у нас в доме на хуторе останавливались немцы. Я помню, что они постоянно менялись. В первый раз у нас было аж 11 «гостей». Затем – уже не помню, сколько.  Одни поночуют, поживут, уходят – на их место приходят другие. Чувствовали они себя хозяевами, не стеснялись брать скотину, резали кур, забирали молоко. Бабушке нашей приходилось их и обстирывать, и кормить. Старались не перечить, потому что особо недовольных просто убивали на месте. Бабушка старалась и нас от них прятать, лишний раз велела на глаза не показываться, особенно маме нашей – она была молодая, красивая. В перерывах между немцами приходили партизаны – их тоже надо было чем-то кормить. В конце концов, немцам надоели эти партизанские вылазки, да и помощь местных партизанам им очень была не по нраву. В итоге согнали все население ближайших хуторов и деревень, а все постройки сожгли. Нас погнали на запад, всего в обозе было три телеги. Самых маленьких по очереди сажали на них, остальные шли пешком. Конечно, дошли до Середины Буды не все.

– А какое отношение было у немцев к Вам, к местному населению?

– По-разному они к нам относились. Были и среди немцев обычные солдаты, шоколадом угощали. Ну а когда немцам от партизан сильно доставалось, тогда, конечно, они и на нас срывались. Могли ударить просто так, если под руку подвернешься, а то и просто убить.  Но хуже всего были полицаи – наши, из местных же. Они и били сильнее, и вообще злобы и ненависти в них было куда как больше. Пока шли по дороге, помню, была остановка у деревни Горожанка. Ночь, гроза, я лежу в телеге, а подо мной вода. Тогда собрали всех мужчин в возрасте от 16 до 60 лет и увели куда-то. Там рядом кладбище было, обратно никто не вернулся…

– Что Вам запомнилось больше всего?

– Помнится, как бабушка нам говорила, что в некоторых местах идти опасно – там «земля дышит». А это были рвы, заполненные людскими телами, а сверху земли совсем чуток накидано. Помню чувство голода, и мерзли мы постоянно.

– Что из себя представлял концлагерь, куда Вас пригнали?

– Это было что-то вроде сортировочного пункта. Когда мы прибыли на место назначения в Середину Буду, там был один деревянный барак и двухэтажное кирпичное здание школы. Только нас почему-то сразу в барак не пустили, мы несколько дней жили просто на улице, развели костры и грелись. Там же и какую-то еду варили. Периодически полицаи приходили со списками и выкрикивали фамилии. Кого уводили, тот, как правило, обратно не возвращался, а детей разбирали по другим костровищам. С нами долго рядом были две черноглазые еврейские девочки, их мать увели, и она не вернулась. Потом их забрали к себе другие люди их веры.

– Как же Вы смогли остаться все вместе?

– Можно сказать, нашей маме «повезло». Ее вызывали по спискам целых два раза, и оба раза она возвращалась обратно. Ее спасло то, что ее муж, наш отец, не был в партизанах, а воевал на фронте. Эту информацию подтверждали полицаи из местных. Почему-то к таким семьям немцы относились тогда достаточно терпимо и не убивали. Но я никогда не забуду то чувство ужаса, когда мама, почернев лицом, уходит от костра, точнее, ее уводят и неизвестно, вернется ли она. Что тогда пережила наша бабушка, я и представить себе не могу. Подумайте сами, остаться одной с кучей маленьких ребятишек. После возращения мама по нескольку дней лежала в бараке, отходила.

– Расскажите немного о самом лагере. Как вы там жили?

– Знаете, когда я сейчас думаю об этом, мне не жалко себя. То есть, понимаете, я не помню, что мне было как-то особенно плохо или больно. Может быть, потому что рядом все таки были родные - и мама, и бабушка, и сестры…Когда я вспоминаю то время, мне до слез становится жалко нашу бабушку, ведь только благодаря ей мы смогли тогда выжить и неизвестно, чего это ей стоило. Мама-то ведь, по сути, тоже была еще совсем молодой, хоть и у самой было четверо детей. Взрослые работали, обслуживали немцев, женщины стирали и готовили. С нас, малышни, особо никто ничего не требовал. Единственное, что по достижению возраста 14 лет, юношей и девушек угоняли в Польшу, а затем в Германию. Маминой сестре Паше тоже «повезло» – 14 лет ей должно было исполниться в конце сентября 1943 года, а тут уже нас освободили советские войска. Такое вот «двойное» везение. Кстати, две девушки, которых угнали, потом вернулись, уже после войны. Они были с соседнего хутора Погорщ.

–  Понятно, что детская память очень пластична, негативные моменты быстро стираются и забываются…

– Конечно, не все было так радужно. Я отчетливо помню и земляной холодный пол в нашем бараке, и полупустую баланду, которой нас кормили, и непрекращающееся чувство холода. Помню, что забор вокруг лагеря был в виде тройной колючей проволоки, заходить за которую строго запрещалось. На некотором расстоянии друг от друга располагались вышки, на которых стояли караульные – следили, чтобы никто не сбежал. Старшая сестра мне рассказывала потом, что мне было очень жаль их, прямо до слез – фигурки постовых казались такими маленькими снизу, и я часто плакала, «а вдруг дяденька упадет». За забор нас выпускали иногда побираться по соседним селам, собирать себе на обеды. Бывало, что и сами местные жители подходили к забору и перекидывали нам еду. Такое не поощрялось, и некоторых караульные расстреливали людей с вышки, прямо у забора. Я думаю, что во многом мои такие воспоминания связаны с бабушкой и мамой, потому что они заботились о нас даже в эти трудные минуты, дарили нам свое тепло и любовь.

– Как Вы жили после лагеря?

– Как я уже сказала, освободили нас осенью 1943 года. А куда идти? Родной хутор разрушен и сожжен дотла. Впереди зима. Нас тогда приютила одна из местных женщин из деревни Страчево. Нас было много, так она с сестрой ушла жить к родственнице, а нам отдала целый дом. Правда, наша младшая сестренка, самая маленькая, Рая не вынесла всего этого и умерла… Холодно было и голодно, ходили по соседям побирались, помогали нам чем могли. Так и выстояли зиму.  Было радостно все равно, потому что – свобода! Хотя и там были бомбежки, мы прятались в яме от разорвавшегося снаряда на картофельном поле. Там и корова хозяйская с нами пряталась. Помню, бежим быстро-быстро, впереди мелькают голые мамины ноги, а у меня одна мысль в голове: «Как бы не потеряться из виду».  Научились по звуку определять, идет самолет, груженный снарядами или пустой. Так и жили.

– Когда вы добрались до дома?

– Весной 1944 года мы вернулись на наш родной Девотский хутор. Дома, конечно, не было, но остался подвал с кое-какими запасами и амбар у заливного луга, вдали у речки. Мама с бабушкой перенесли амбар и построили небольшую хату, метра два на три, там мы и жили.

Списались с отцом, он был жив, но ранен. После ранения его отправили служить в Свердловск, в пехотное училище, нынешний 19-й военный городок. Там он и работал вольнонаемным на складе. После войны в 1946 году он перевез нас к себе. Сначала жили в Еланских казармах, потом в деревне Маханево, а потом нам дали комнату в бараке в военном городке.

Когда училище переводили Омск, нас не взяли, потому что мы во время войны находились на оккупированной территории, но выделили двухкомнатную квартиру на Эльмаше. Мама тогда долго ходила по ней и удивлялась: «Неужели это все наше?!» Бабушка с нами в Свердловск не поехала, так и жила до своей смерти на родном хуторе. Да и я, если честно сказать, считаю своей Родиной Девотский хутор, хотя прожила в Екатеринбурге около 70 лет, а в Брянской области всего около семи.

– Валентина Серафимовна, что для Вас война?

– Трудный вопрос. Война для меня – слово черного цвета. И большой подвиг бабушки. И еще – удача! Удача – это главное в жизни. Здоровье – это тоже удача! Деньги не так важны, главное – быть удачливым. Помните, на «Титанике» сколько богачей погибло, а выжили – самые удачливые. Желаю вам, молодежи, побольше удачи в жизни!

Текст: Алла Карфидова

поделились
в соцсетях


Комментарии пользователей сайта

Комментариев пока нет, оставьте первый комментарий.

Оставьте комментарий

Добавить комментарий

Официальный сайт Управления культуры
Администрации Екатеринбурга

Новости
Диалог
Арт-терапия
Афиша
Места
Прямая линия
Управление культуры