Поиск по сайту

06 Февраля 2018

Виктор Николаевич Олюнин: «Это было время переосмысления – интересное, но рискованное»


Мне нравится!

Мы продолжаем отмечать юбилей, который празднует в этом году Управление культуры Администрации города Екатеринбурга, серией материалов об истории ведомства. На этот раз своими воспоминаниями делится Виктор Николаевич Олюнин, глава отдела культуры Свердловского горисполкома с 1983 по 1988 годы.

– Виктор Николаевич, в 1983 году вы возглавили отдел культуры Свердловского горисполкома. Это было ваше решение? Помните ли свой первый рабочий день в этой должности?

– Тогда самостоятельных решений вообще мало кто принимал, надо помнить реалии советского времени. Любое назначение было решением советских органов управления по согласованию с партийными органами. И если кому-то сегодня кажется, что тогда все делалось вне правового поля и чисто волюнтаристски некомпетентными людьми, то могу как очевидец и участник со всей ответственностью заявить: политико-идеологическое управление в сфере культуры было четко оформлено в правовом отношении, прекрасно организовано и тотально контролировалось. Иначе бы не удержать было 70 лет советских творцов в лоне «партийности» и коммунистической идеологии. Конституция нашей страны того времени закрепляла знаменитой шестой статьей за КПСС «ведущую и направляющую роль в государстве и обществе», что означало господство марксистко-ленинской идеологии и членство в партии всех руководителей во всех областях и сферах жизнедеятельности.

Практически любое явление тогда изучалось с позиции «партийности» и «идеологического соответствия» целям КПСС, особенно в культуре и искусстве, которые вообще рассматривались как часть агитационной и пропагандистской машины КПСС, ибо напрямую выходили на широкие массы советских людей.

Помню, в свой первый рабочий день я зашел в кабинет метров 40, если не больше, площади. Раньше в этом здании (до 1977 года) находился Театр юного зрителя, и репетиционный зал впоследствии стал кабинетом начальника отдела культуры.

Сфера деятельности для меня была не совсем новая, поскольку в комсомоле я тоже отвечал за культуру, но масштаб, ответственность и степень согласования и зависимости на новой должности, конечно, были намного выше. Мне в то время исполнился 31 год, я – самой молодой начальник отдела в горисполкоме: следующему по возрасту руководителю было 40 лет, и для меня все было очень интересно, но очень непросто.

На этом посту вы застали времена и Брежнева, и Андропова, и Горбачева… Менялась ли со сменой политических режимов культурная политика?

– Знаете, я не застал на этом посту Брежнева, он умер в 1982 году. То, что было заложено при нем, та парадигма продолжалась Андроповым. Другое дело, что как раз Андропов, при всем том, что относился очень строго к культуре и искусству, прекрасно разбирался в предмете и сам был активным участником культурной жизни страны: они и сам писал стихи, и был лично знаком со многими ключевыми фигурами в сфере культуры, мог на них влиять. Именно он первым из руководителей государства засомневался, знаем ли мы наше общество, его культурные потребности, но, даже засомневавшись, все-таки остался последователем социалистического реализма в искусстве и продолжил эту линию до своей кончины.

Время Горбачева – это период определенного раздвоения курсов и в партийном строительстве, и органах советской власти. Прослеживается противостояние тех, кто считал, что перемены необходимы, и тех, кто держался за старое, полагал, что кардинально ничего менять не надо, нужно следовать ранее выбранному вектору, те, кто боялись перемен. Культура же в это время, как и ранее, управлялась достаточно жестко, в соответствии с регламентирующими документами и действующим законодательством, вследствие этого личность чаще всего не имела возможности влиять на принимаемые решения.

– Чем был характерен тот период культурной жизни Свердловска? Какие значимые процессы и явления происходили?

– Мне повезло, потому что я застал удивительный период: инерцию брежневского Застоя, крутизну андроповского Наведения Порядка и, конечно, начало горбачевской Гласности. Почему повезло? Потому что было в высшей степени интересно видеть и в известной мере участвовать в действительно историческом процессе смены общественно-политического строя в нашей стране. Это было время скрытой до поры до времени борьбы внутри партии и общества за поиск путей развития «одной шестой мира». На моих глазах развертывались друг против друга, как минимум, две силы внутри партийных, советских, правоохранительных и общественных структур: «слева» (имеется в виду политический спектр, устремленный к кардинальным преобразованиям) – те, кто хотел и видел пути либерализации и модернизации системы, конечно же, по западным образцам (других-то не знали!), а «справа» были ортодоксы-консерваторы, которые выступали за сохранение статус-кво по всем направлениям жизни страны путем усиления идеологической обработки советских граждан и наведения порядка «железной рукой». Эти две «партии» внутри КПСС, конечно, не были оформлены. Пограничные линии между ними проходили по столам и кабинетам. Все это было по-византийски завуалировано, скрыто от общественного мнения. В Свердловске «либеральную» часть КПСС, на мой взгляд, представляли В. Сартаков, С. Стародубцев, С. Корнилова, Н. Маликов, В. Лукьянин, Г. Бурбулис, Ю. Кирьяков, Л. Закс, Р. Исхаков, Ю. Матафонова и другие.

Это было время переосмысления – интересное, но рискованное. Ведь для тех, кто нарушал партийную и советскую дисциплину в этих вопросах, существовали, как минимум, две статьи Уголовного кодекса РСФСР. Так, статья 190 «прим» предполагала вполне сталинское наказание с «посадкой» «за распространение заведомо ложных измышлений, порочащих советский государственный и общественный строй», а статья 70-я – «за антисоветскую агитацию и пропаганду» – и того хуже! Уверяю вас, под эти две статьи можно было «подвести» немало поисков тогдашних советских творческих людей, и, в первую очередь, художников, которые, раньше многих видя крах большевистской идеологии, не могли не «порочить строй» и не «агитировать за иное». Поверьте мне, от таких шор освободиться было маловероятным. Поэтому открыто инакомыслящих и инакодействующих были единицы, и все они были на соответствующем учете и контроле. Остальные «варили» идеи свободы в головах и на кухнях, и винить этих людей в конформизме и оппортунизме было бы большой ошибкой и недомыслием. Кстати, эти правовые рамки действовали до начала 1990-х годов, пока вместе с СССР не ушли в небытие и его законы...

Поэтому тогдашние общественные обсуждения, с одной стороны, щекотали нервы, с другой – невольно нарушали действующее законодательство.

– Вы сказали о художниках. А в других творческих сообществах чувствовались подобные настроения?

– Чувствовалось это и в театральной среде. Нельзя не сказать о таком процессе, как образование альтернативных и параллельных театров, которые носили менее формальный характер, хотя тоже были подвержены цензуре. Среди них «Волхонка» и другие малые сцены, на которых давались довольно смелые постановки. Бардовская песня от костров шагнула на подмостки, на стадионы. Рок-музыка легализовалась, обрела свой клуб – один из первых в стране. В результате рок трансформировался из подпольного, оппозиционного движения во вполне приличные коллективы. Из этого клуба вышел «Наутилус Помпилиус», например. И это было, конечно, знаменательно. Потом, дискотеки, которые тоже считались западным веянием, но в то время они в общем и целом удовлетворяли потребность молодежи в танцах и общении.

В то же время и общество, и специалисты заинтересовались нашим историко-культурным наследием: впервые остро были поставлены вопросы сохранения памятников культуры и искусства, вопросы об истоках, корнях. Поиски ответов носили болезненный характер, развернулись настоящие битвы между активистами общества «Память» и общественностью города. «Память» – почвенники, русофилы, зачастую правого толка. Их оппоненты имели прозападные взгляды. Исследовались проблемы, происходили жаркие дискуссии. Первая из них состоялась в теперешнем УрГЭУ, тогда СИНХе. Приехали активисты этого движения из Москвы и заявили, что искусство и общество в целом идет в западном направлении, а нужно отстаивать не просто российский, а именно русский путь. Им противостояла группа, в которой был Геннадий Бурбулис, впоследствии соратник Бориса Ельцина.

Безусловно, это было очень интересное время: бурное, время слома стереотипов, переосмысления, ужасно интересное, но и очень рискованное, как раз из-за действия упомянутых ранее двух статей Уголовного кодекса.

– С какими сложностями вам пришлось столкнуться за время работы?

– Работу я воспринимал не как борьбу и преодоление сложностей, а как именно работу. Мы впервые начали разговаривать, выстраивать диалог, аргументировать свои решения в области театра, изобразительного искусства, песенного творчества. Да, запрещать тоже приходилось, и это было вменено мне в обязанности, то есть я должен был исследовать идейно-художественный уровень того или иного произведения и принять решение о его соответствии курсу партии и правительства. Работа была непростая.

В моем кабинете состоялось первое заседание создателей знаменитой в конце 80-х в Свердловске «Городской дискуссионной трибуны», которая начала свое существование с обсуждений вопросов культуры, а закончила PR-кампанией первых руководителей новой России. Там собиралась самая мыслящая, активная, передовая часть городского сообщества, где без идеологических шор, довольно резко зачастую, обсуждались реалии происходящих процессов, открывались новые источники информации, которые формировали совершенно иной взгляд не только на прошлое, но и на настоящее. Кстати, первым, кого обсудили на «Дискуссионной трибуне», стал я как куратор культурной жизни Свердловска. Сейчас нечто подобное происходит в рамках «Парламентского часа», а тогда так было не принято. И, честно сказать, я услышал много нелицеприятного. Мне ведь казалось, что я нахожусь в авангарде, что мы много чем занимаемся в плане либерализации и инноваций в культуре, а оказалось, многие деятели считают меня недостаточно прогрессивным.

– В одном из своих материалов о том времени вы отметили следующее: «Когда меня принимали на работу в качестве руководителя культуры города, один из «нанимавших» сказал примерно следующее: «С театралами, музыкантами, поэтами всякими нетрудно совладать – если что, отрубим электричество или пожарные залы закроют. А вот с художниками надо в оба. Эти всегда фигу в кармане держат. Разжать эту фигу или нащупать ее в кармане – это то, что вам предстоит на вашей новой работе в первую очередь...». Вам удалось это сделать?

– Да, пожалуй, вместе с должностью мне вручили, как сегодня бы сказали, билет на войну. На войну с художниками как главными врагами отмирающего строя. Этот род творцов менее всего удалось зомбировать, «отрихтовать» коммунистической идеологией и превратить в агитпроп КПСС. Не последнюю роль в их «непартийности» сыграло непростое, подчас эзоповское мироощущение и формотворчество, и, вообще, было непонятно: где они живут, на что существуют, где работают. «Ухватить», «прищучить» их, в отличие от деятелей литературы, кино, театра и эстрады, было гораздо труднее. Хотя и тут были свои механизмы воздействия на «уклонистов»: Генеральный Эстетический Метод КПСС – социалистический реализм, призванный доводить до власти (и уже потом до народа!) идеи, и, что немаловажно, в доступной форме. Лояльным художникам давались заказы, мастерские, места на выставках, почетные звания; в конце концов, они получали известность, что для творца совсем не безразлично. Иным же – забвение и притеснения! Их «выдавливали» из мастерских и выставок, в конечном итоге, из творчества, из СССР. И многие уехали, спились, изверились, ушли из жизни... Оставшиеся в те времена разделились на тех, кто искал выход из небытия, и тех, кто как бы сохранял статус-кво. И вполне закономерно, эти первые из творцов и те, первые «либерал-коммунисты» из власти, начали находить друг друга. Так в моем кабинете появился Лев Леонидович Хабаров, директор городской вечерней художественной школы, где учились уже взрослые люди. Школа была скорее клубом, объединением непризнанных («неформальных»), но считавших себя талантами (не без оснований!) художников, по разным причинам не вписавшихся в рамки системы и официального Союза художников.

Политико-идеологический прессинг заставлял их творить еще более художественно, чтобы передать наиболее точно свое миропонимание. Уверен, что именно несвобода в России порождала (видимо, от обратного!) уникальные творческие стили, манеры; рождала истинных художников, которые только в оппозиции к власти, в условиях тотальной цензуры способны «восставать в полный рост». Такова особенность бытования искусства в России, по-моему, во все времена! А в то время художники были, пожалуй, самые опасные критики системы, ибо их творческий анализ действительности был наиболее зримым, концептуальным, он глубоко поражал своей точностью фокусирования на той или иной болевой точке общественного сознания. Власть боялась их больше всего. Закрыть их было труднее других искусств. Поэтому открывали их нехотя и с большими оговорками.

– Какие события этого периода работы запомнились вам особенно ярко?

– Конечно, выставка на Сурикова, 31. Как я уже говорил, ко мне, тогда заведующему отделом культуры Свердловского горисполкома, пришел директор вечерней художественной школы и по совместительству предводитель неформалов-художников Лев Леонидович Хабаров. Был он тогда человеком молодым, интеллигентным и «приятным», как нам казалось, для «культуртрегерских» манипуляций с его объединением художников. Но этому негромкому, искреннему в своих целях и очень упорному в изнурительной бюрократической работе с нами человеку удалось не только наладить с властью устойчивый контакт, но и подсказать ищущим «либерал-коммунистам» несколько ходов из тупиковых ситуаций в борьбе с художниками. Он терпеливо, с пониманием сложности процесса взаимного поиска вел работу по легитимизации и признанию «неформальных» художников. Он, как мудрый педагог, посвящал меня и других сотрудников отдела культуры во внутренний мир непризнанных художников. В результате непростой, но уже совместной работы с более высокими представителями власти нам удалось придать хозрасчетный статус объединению художников под руководством Хабарова и «отвоевать» два-три дома под мастерские и выставочные залы в центре города на Сакко и Ванцетти, 23, 25.

Но эти полумеры неформалов-художников не удовлетворили. Они рвались из подполья на большую выставку непризнанных работ непризнанных художников... Котел в этой части культурной революции закипал с невиданной силой и быстротой. Художники угрожали (и уже пытались!) провести несанкционированные выставки прямо на площадях и улицах Свердловска. А это уже была бы акция, подобная митингу и демонстрации диссидентов. Такого в то время режим не выдержал бы точно, и хрупкое равновесие в культуре могло бы надолго нарушиться. В конце концов, могли бы пострадать как сами творцы, так и им сочувствующие «либерал-коммунисты». Надо было что-то делать.

– И что вы предприняли?

– В отделе культуры собралась инициативная группа, состоящая из художников и нескольких «культуртрегеров» – работников отдела во главе с моим заместителем Н.С. Кирьяковой. Прошло горячее обсуждение, кого и что выставлять. Наконец решили объехать все закутки, подвалы, чердаки и «творческие хазы», где творили «неформалы», чтобы на месте отобрать выставочный материал. Поехали. То, что мы там увидели, нас поразило. Во-первых, нам открылся невиданный до той поры, интересный творческий потенциал художественного андеграунда. Во-вторых, мы были поражены степенью запущенности нашей общей социально-политической болезни, связанной с кризисом коммунистической идеологии. В-третьих, ошарашены искренностью этих маргиналов-художников в их мысле- и формотворчестве. Закрыть тему уже нельзя – таков был однозначный наш вывод.

Сходили, как тогда водилось, «посоветоваться» в горком и обком партии, к своим начальникам в горисполком. Там вслушались в нашу озабоченность и начали гадать, что делать – дать или не дать возможность художникам выставиться. Одни говорили: «Надо пробовать!», другие: «Не пущать!». В конечном итоге, мне сказали, мол, ты – начальник культуры, ты – коммунист, тебе, под твою ответственность – государственную и партийную, и принимать решение. Если выставка провалится, будет критика «сверху», то тебе придется ответить и перед партией, и перед государством. Легко сказать: брать на себя практически антигосударственное и антипартийное дело. Ведь художники требовали безжюрийную и безкомиссионную выставку, то есть практически нужно было дать ход показу выставки без цензуры. Такого тогда, весной 1987 года, еще не было. Правда, меня обещали поддержать «либерал-коммунисты». Но хватило ли бы у них самих мощи отстоять перед вышестоящими властями всех нас в случае провала?

Следует помнить, в период наступающего кризиса коммунистической идеологии в 80-е годы прошлого столетия и соответственно нарастающих усилий КПСС по реидеологизации всей жизни идейно-художественная «чистота» продукции культуры и искусства особенно рьяно отслеживались партийными и государственными органами. Ответственность руководителей органов культуры за эту «чистоту» резко возрастала. Дисциплинарная ответственность за отклонения от партийной идеологии была повышена и означала практически поражение не только в партийном статусе, но и автоматически – в гражданских правах. Более того, провинившимся грозило всестороннее преследование. На каждом спектакле, представлении, концерте выделялись специальные места для смотрящих от партийных и правоохранительных органов, а также от органов культуры. Ни одно печатное слово не выходило в свет без «литовки», то есть без цензурирования специальным органом – Обллитом.

Таким образом, ни одна выставка художников не могла появиться без многоэтапного ее просмотра и приемки (под протокол!). Никакой безжюрийности быть просто не могло! Эти правила основывались на нормативно-правовых документах Совета Министров РСФСР и Минкультуры СССР и РСФСР. Именно в этих постановлениях и положениях главную ответственность за выпуск в свет, за публичный показ того или иного явления культуры и искусства несли соответствующие органы культуры, их руководители. И не забывайте об уже упомянутых статьях Уголовного кодекса РСФСР.

Вот почему в начале 1987 года идея провести безжюрийную, безкомиссионную выставку, мягко говоря, спорных художников была сравнима с революцией или, скорее, с переворотом в сфере культуры и нарушением всех цензурных норм и документов той поры. Но назад хода уже не было. «Либерал-коммунисты» от культуры взяли на себя ответственность все же провести эту выставку. Была еще одна трудность: ни один официальный выставочный зал для этой выставки не мог быть использован. Это было сродни ситуации, когда в операционную пускают человека с улицы. В отделе культуры горисполкома снова заседает импровизированный оргкомитет по этой «левой», как сегодня бы сказали, выставке. Гадаем: где ее разместить? Эх, было бы летом... Но за окнами был февраль-март. И ждать до лета никто не собирался. По некоторым данным, «неформалы» готовили публичный демарш под объективами уже появившихся тогда в нашей глубинке западных СМИ. Скандал мог разразиться в любую минуту. Да и мы сами не столько боялись скандала, сколько, вопреки коммунистическому воспитанию, желали этой свободной выставки как своеобразной разрядки напряженности в сфере, в которой работали не только за страх, но и на совесть.

Как всегда в таких случаях, помогло стечение обстоятельств. Как раз в это время в Ленинском районе Свердловска по ул. Сурикова, 31 готовился к сдаче пристрой к жилому дому, где должна была разместиться детская библиотека. Не без проблем пришлось уговаривать районное начальство и читательскую общественность, чтобы временно (никогда не соглашайтесь на временные варианты – потом это здание никогда не было библиотекой!) на этих площадях разместить уже ожидаемую всеми выставку свердловского андеграунда. Диссидентская выставка расположилась на улице имени великого художника Сурикова Василия Ивановича, в непосредственной близи к городскому управлению внутренних дел. Прямо символизм какой-то! После того, как здание было принято госкомиссией, в нем очень дружно и инициативно в считанные дни была смонтирована доселе небывалая выставка работ более 200 художников-подпольщиков.

Основные подготовительные работы закончились уже ближе к полуночи. Я прошелся по двум этажам импровизированной выставки и опять ужаснулся дерзости выставленных работ. Здесь были: антиафганский пацифизм, обличение гулаговского сталинизма и брежневского маразма, русофильство и русофобство, фрейдизм и эротика, критика строя, власти и многое-многое другое, о чем тогда говорили только по Би-Би-Си или на кухнях...

Честно признаюсь: руки тянулись кое-что снять с выставки, пытался посоветовать художникам кое-что не выставлять, кое-где перевесить, словом, «причесать», как и подобало «культуртрегеру». Но художники стояли твердо на безжюрийности. И даже остались ночевать в карауле около своих картин. В один из предпоследних дней перед открытием выставки поздно вечером к зданию по Сурикова, 31 подлетело несколько характерных черных спецмашин. Приехавшие пробежались по выставке, многозначительно посмотрели на меня, как бы еще раз предупреждая об ответственности, и, переложив ее на меня, удалились. К чести Н.В. Маликова, курировавшего художников в то время в обкоме партии, он был, пожалуй, единственным, кто открыто поддержал меня и Н.С. Кирьякову, моего заместителя, в этом эксперименте. Позиция других работников партийных и советских аппаратов была менее выражена, хотя сочувствующие из числа упомянутых мной «либерал-коммунистов» не раз образовывали «стенку», позволявшую нам биться за свое понимание развития процессов в партии, культуре и обществе.

А художники, словно дети, были подчас неблагодарны и жестоки: нещадно критиковали, обвиняли, закатывали истерики, подозревали нас в провокациях и... «культуртрегерстве», конечно. Но спасибо Льву Хабарову, который к тому времени меня посвятил в потаенные механизмы сознания и поведения его собратьев. И мне было уже понятнее, как с ними работать. Работа была непростая, но очень интересная и, самое главное, обоюдополезная. Мы начали друг друга понимать и сотрудничать.

– Как прошла сама выставка, день ее открытия?

– Ранним утром перед открытием выставки и сторона художников, и сторона «отсутствующего жюри» пребывали в праздничной тревоге: как воспримет зритель? В залах уже было немало народа: родственники, знакомые и другие фанаты художников. И все эти совершенно разные, более того, даже чуждые до недавнего времени люди, стали вдруг одной командой, играющей против ретроградов и консерваторов, чинуш и ханжей, за нечто новое, еще неясное, но очень желаемое. Несколько сотен работ, десятки художников: дилетантов и профессионалов, виртуозов и начинающих, сюрреалистов и сторонников поп-арта, фанатичных фигуративистов, трансреалистов и отъявленных абстракционистов – им всем нашлось место в этой экспозиции. Здесь были живопись, графика, конструкции, скульптура, фотография, коллажи и просто артефакты неопределенного свойства, типа акварели на крышках посылочных ящиков, коллекции стеклотары, раскрашенные табуретки и кирпичи... И почти не было социалистического реализма, так любимого партноменклатурой. Среди пошлой пены, вакханалии антиискусства и китча, разнузданного и не обеспеченного талантом тщеславия на этой выставке появилась из подвалов на свет целая группа авторов, явственно заявивших о том, что в Свердловске есть действительно интересные и даже крупные художественные дарования, есть отмеченные Богом художники: Н. Гольдер, В. Махотин, В. Гардт, В. Гончаров, Б. Хохонов, И. Шуров, Н. Федореев и другие...

Итак, выставка, которую ждали все, открылась. К вечеру того же дня к входу уже стояла очередь. А к концу недели хвост очереди уже виднелся за квартал от здания. На выставку приезжали из других городов области и страны. Ее «пасли» журналисты разных мастей. Критики устраивали вокруг нее дискуссии. Об этой выставке, получившей название по адресу своего расположения «Сурикова, 31», еще несколько месяцев говорили в городе, в кругах специалистов, журналистов, критиков, диссидентов, в партийных органах и Союзе художников. Словом, выставка не провалилась!

Победителей не осудили. Но и не похвалили. Что уже само по себе было необычным. Что касается отвечавших за выставку и самих художников, то первые были удовлетворены тем, что эксперимент удался, был найден путь к диалогу с художественной оппозицией, а вторые, пробившись на свет, начали всерьез задумываться о нормальной художественной жизни. Именно после выставки на Сурикова, 31 появилось несколько уже легальных объединений художников: «Вернисаж», «Художники с Ленина, 11», «Художники с Сакко и Ванцетти, 23, 25» и, собственно, объединение художников «Сурикова, 31». Они начали обустраиваться: у них появились помещения, статус, им стали предоставлять выставочные площадки. Вскоре Свердловск превратился в город с развитой инфраструктурой объединений, работавших в сфере изобразительных искусств. Возникло несколько галерей и аукционных предприятий. И уже через год, весной 1988-го, бывшие «непризнанные» получили возможность выставляться в самом престижном месте – главных залах Свердловского музея изобразительных искусств.

– Вы сами приняли решение подать в отставку – с чем оно было связано?

– Да, вот это решение (в отличие от назначения) я принял сам, хотя в то время так делать, опять же, было не принято.

Во мне болезненно боролись верность единожды принятым обязательствам перед советским государством и КПСС, с одной стороны, – и в этом я был консерватором, а с другой стороны – понимание ущербности политико-идеологического упрямства и лицемерия «старой гвардии» перед неминуемо грядущими эпохальными переменами. И после того, что я испытал, что понял в середине 80-х, я осознал, что мне не по пути с ретроградами, со старыми, отмирающими аппаратными реалиями, но и «революции», как ее понимали тогда, я не принимал.

Я объяснил свою позицию партийному и советскому руководству, которое меня рекомендовало и утверждало в должности, и мои аргументы приняли, отпустили с поста, и я перешел на преподавательскую и научную работу.

Следите ли вы сейчас за культурной жизнь города, принимаете ли в ней участие? Что, на ваш взгляд, существенно изменилось за последние годы?

– Винюсь, не слежу. По крайней мере, в том объеме, что раньше. Наверное, сказался некоторый избыток культурных впечатлений, полученных мной ранее. Я хожу в кино, но уже давно не посещаю выставок и других мероприятий, я не завсегдатай ни театров, ни концертов. Многое мне непонятно, многое не принимаю в современной культурной жизни, более того, многое, за редким исключением, не считаю культурой как таковой: на мой взгляд, слишком много кича, слишком много «остренького-солененького-кисленького», – того, что я бы не назвал искусством.

Мы задаем сейчас действующим специалистам вопрос: «Возможно ли управлять культурой, каково это?» Как бы вы на него ответили?

– Ну, во-первых и в-главных, как можно управлять системой ценностей?! Культура – это не только и не столько то, что связывается в сознании людей с театром, музыкой, культурным досугом и так далее. Это именно система ценностей, которые исповедует то или иное общество. Я считаю, что ценности формируются, я считаю, что их продуцируют люди необычайно глубокие, причем определенное, серьезное количество времени, и ими невозможно управлять, как невозможно управлять творчеством и самим творцом. И именно этим и грешила советская система – она пыталась управлять и творцом, и ценностями.

Другое дело – учреждения культуры и искусства. Они ресурсны, они финансируются, обеспечиваются кадрами и должны иметь определенную, понятную форму управления. Вот как раз форма может управляться, но здесь важен здравый смысл и велика роль тех, кто управляет. Они не должны вторгаться в интимную жизнь творца. Да, они вправе давать деньги или не давать, смотреть на предмет соответствия законодательству. Но вправе и художник творить или не творить, выходить в общество со своим детищем или не выходить. И не надо забывать, что и путей выхода творца к своему зрителю стало намного больше по сравнению с советским временем. Раньше вся жизнь культуры проходила «через начальника», даже рестораны с их репертуаром проходили рецензию, все спектакли, все песни литовались, так это называлось, в отделе культуры, который был «отец, бог и воинский начальник». Но я думаю, при том созыве отдела культуры, который существовал в 80-е годы в Свердловске, культуре повезло: стало меньше сталинского, брежневского, появилось много нового, нарождающегося.

Общеизвестно, что есть разные типы руководителей. Например, в медицине приветствуется авторитарный тип руководства, так как медлить нельзя. В творческих специальностях, как принято считать, авторитарный стиль руководства неприемлем, но если вспомнить редакторов известных журналов (Анну Винтур, например), то становится понятно, что не все так однозначно. Какой точки зрения придерживаетесь вы? Какими, на ваш взгляд, чертами должен обладать человек-управленец в культурной сфере? Может быть, вам встречались некие «идеальные примеры»?

– Деятель культуры сегодня должен быть талантливым творцом и искусным менеджером. Таких мало, практически нет, на мой взгляд. Сейчас, как мне представляется, это люди, больше представляющие власть, нежели искусство. Поэтому определенное давление существует на сферу искусства и сейчас. Но и само искусство, к сожалению, не дает те образцы, которые были бы признаны и обществом, и государством.

А пример управленца в культурной жизни нашей страны – пожалуйста. Я вспоминаю, когда властительницей культуры была Фурцева. Да, она была «аппаратчица», коммунистка, большевичка, но она хорошо понимала искусство. Она была и репрессором, но одновременно и родителем многих и многих начинаний. Такой же пример могу привести и из свердловской жизни: заведующая отделом культуры обкома партии Лидия Александровна Худякова «проходила» между «Сциллой и Харибдой», одновременно проводя жесткие партийные установки и при этом развивая многие сферы культуры в городе. При ней было масштабное строительство и реконструкция большинства театров, цирка. Она была уникальной женщиной, настоящим радетелем за развитие культуры и, по-моему, больше нее в городе в этой сфере никто не сделал. Сейчас мы все еще «идем» на том запасе, который был создан ею.

Понимаете, руководителей, курирующих вопросы культуры в советское время, нельзя представлять тупенькими ретроградами. Все было сложнее, чем многим представляется сейчас, иначе бы не было такого длительного развития общества в условиях социализма. Люди были грамотные, образованные, культурные, сведущие. Не буду сейчас обсуждать, почему погиб СССР, это другая история, а вот о культуре в ту эпоху – примерно так.

поделились
в соцсетях


Комментарии пользователей сайта

Галина / 06 Февраля 2018 в 18:22

Спасибо, Виктор Николаевич. По таким интервью потомки напишут близкую к объективности историю

Оставьте комментарий

Добавить комментарий

Официальный сайт Управления культуры
Администрации Екатеринбурга

Новости
Диалог
Арт-терапия
Афиша
Места
Прямая линия
Управление культуры