Поиск по сайту

07 Августа 2018

Никита Корытин: «Культура – самый эффективный и трагически недооцененный ресурс»

Большое интервью с директором Екатеринбургского музея изобразительных искусств


Автор: Елена Азанова Автор: Елена Азанова
Мне нравится!

На следующей неделе в Екатеринбургском музее изобразительных искусств открывается выставка с фантастической по нашим временам предысторией, в которой есть место филантропии в искусстве, шедеврам и сенсации. О проекте «Владелица «Красного коня». Дар Казимиры Басевич музеям России», источниках пессимизма и гордости, а также о значении слова «навсегда» мы поговорили с директором музея Никитой Корытиным.

Яркие проекты с поправкой на скепсис и инерцию

– Давай начнем разговор с предстоящего проекта «Владелица «Красного коня» – очередной бомбы, которую Музей ИЗО подкинул в информационное пространство, питающееся в последнее время только политическими скандалами и футбольными победами.

– Эта история – на грани с беллетристикой. В квартире обычного пенсионера, жителя Свердловска, а потом Екатеринбурга, который живет по соседству с предыдущим директором музея изобразительных искусств Ниной Евгеньевной Ганебной, в течение десятилетий находятся работы перворядных русских художников, и об этом не знает никто. В конце жизни у этого человека возникает внутренняя потребность передать их в Третьяковскую галерею. В реальноcти такого просто не бывает! Во-первых, потому что произведения таких авторов, как Коровин, Сарьян, Кустодиев, Серебрякова, Петров-Водкин, с хорошим провенансом сегодня почти не появляются на свободном рынке из ниоткуда – их не купить. Во-вторых, владелец картин – человек неизвестный в искусствоведческих кругах. Короче говоря, профессор Архитектурной академии Рэна Михайловна Лотарёва оказывается наследницей известного ленинградского коллекционера Казимиры Константиновны Басевич и выполняет ее последнюю волю, о которой известно уже только ей самой. Она или ее мама Галина Иннокентьевна могли бы коллекцию продать, но они передали работы в целости и сохранности государству.

На фото – Казимира Константиновна Басевич.

Для нас эта история открывалась через личность Рэны Михайловны. Можете себе представить 85-летнюю бабушку, божий одуванчик, которая заходит в приемную директора музея и говорит: «Здравствуйте, мне нужно, чтобы вы мне помогли передать собрание картин в Третьяковку». Здесь могла быть любая реакция. Мы не понимали, что происходит – розыгрыш или что-то еще? После этого – фактически год общения и совместной работы. За это время перед нашими глазами прошла целая жизнь и, к несчастью, смерть тоже… Рэна Михайловна не дожила до этой выставки.

Мы столкнулись в ее лице с человеческим бескорыстием, с пиететом и уважением к роли коллекционера, к искусству, с любовью к родине. Все это в деятельности одного простого человека, который, как и мы, ходил на работу, ездил на трамвае, жил на свою скромную пенсию. Конечно, история, связанная с Рэной Михайловной, очень лично коснулась наших сотрудников и меня тоже. Мы уже не забудем этого никогда. И первая мысль, которая пришла в голову, – коллекцию надо реконструировать: собрать все работы вместе и прожить эти эмоции с нашим посетителем, потому что коллекционирование в России и вообще филантропические поступки в культуре – пока что маргинальное явление. А здесь человек обычный, небогатый отдает часть наследия Третьяковке и нам: мы получили большое количество предметов декоративно-прикладного искусства, скульптуру, мебель, фарфор, металл, целый ряд предметов живописи и графики, включая и сенсацию – работу Петрова-Водкина «Троица», о которой особо никто из искусствоведов не знает. Я рад, что работаю в музее в то время, когда к нам пришел человек, являющийся частью такой истории, и оставил нам ее частицу.

«Конечно, история, связанная с Рэной Михайловной,

очень лично коснулась наших сотрудников и меня тоже».

– Музей ИЗО и ты как его руководитель стремительно обрастаете новыми площадками, новыми громкими проектами. Всегда ли удается справляться с такими объемами и какие тенденции в процессе «набора массы» ты выделил бы?

– Уровень наших свершений, амбиций и, что хорошо, потенций требует высокого уровня музейной инфраструктуры, которая пока сильно не дотягивает. Слава богу, что хоть началось строительство одного из объектов центра «Эрмитаж – Урал» –  реставрационно-хранительского корпуса. Это в корне изменит наши возможности на десятилетия вперед.

Проект реставрационно-хранительского корпуса Центра «Эрмитаж – Урал»

Надеемся, что к концу года мы успеем начать реконструкцию и приспособление под коллекцию здания на Пушкина, 5, в котором разместится Центр истории камнерезного дела «Masterium».  С ним нам помогает стратегический партнер музея – компания «Форэс» и лично ее учредитель. Из-за того что центр располагается в памятнике архитектуры, мы буксуем со множеством согласований и к строительным работам и созданию экспозиции перейдем только осенью. Это будет в некотором смысле антимузей, где можно будет все потрогать руками.

В следующем году доводим до ума экспозицию Музея наивного искусства. Благодаря гранту фонда Потанина удалось создать проект рационализации всего пространства этого небольшого музея так, чтобы нашлось место всему – и постоянной экспозиции дара Евгения Ройзмана, и временным выставкам. Реализация проекта уже началась – переоборудовано фойе, дальше будем двигаться зал за залом.

Ведем переговоры с УГМК о том, чтобы в полузаброшенном скверике рядом с музеем на Воеводина, 5 сделать сад скульптур. Не все знают, что, когда в 1984 году готовился проект реконструкции этого здания архитектором Анатолием Алексеевичем Пташником, он спроектировал возведение на выступе справа от входа музея скульптуры «Литейщик» Геворка Геворкяна. А это такая классная работа! Она должна была указывать на вход в музей. Идею не довели до ума, видимо, в силу финансовых причин.

У меня есть идея использовать пространство сквера как камерную, хорошо благоустроенную зону, возможно, отгороженную от улицы, в которой можно разместить работы екатеринбургских скульпторов. У них много нереализованных идей, которые могут существовать и без привязки к конкретному месту –  улице, скверу, площади. Просто находиться в пространстве, в котором это произведение искусства может существовать само по себе, пространстве, созданном для осмотра его самого. Тогда музей будет иметь некоторую средовую экспансию в Исторический сквер, иметь свой «втягивающий» ресурс с улицы Малышева. Там же, где располагается бывший магазин «Цветы», было бы здорово разместить детский центр музея. Я об этом думаю уже не первый год, но переговоры пока далеко не продвинулись.

«Российская действительность многих руководителей вынуждает быть выученно беспомощными».

Прекрасных планов много. Меня периодически догоняет общий пессимизм из-за их нереализованности. Я не борюсь с пессимизмом целенаправленно, он неизбежно окружает меня во многих делах. Нам сложно было ждать начала строительства «Эрмитаж – Урала»: так много сил вложено в проектирование, в аргументацию необходимости центра – мы в какой-то момент просто перегорели. Тема строительства после окончания проектных и подготовительных работ была на повестке 1,5 года, но ничего не происходило. Пока выхожу из борьбы со своим собственным скепсисом победителем, хотя социальная обстановка удручает часто. Есть такой термин в психологии «выученная беспомощность», когда, что бы ты ни сделал, все заканчивается одинаково плохо: крыса съела сыр – ее ударили током, не съела сыр – ее все равно ударили током. Российская действительность многих руководителей вынуждает быть выученно беспомощными. Так вот, все-таки нельзя давать обстоятельствам манипулировать твоим сознанием.

— Раз уж ты заговорил на больную тему строительства центра «Эрмитаж – Урал», предлагаю закрыть гештальт. Недавно прошедшие «Царские дни» снова утвердили нас в мысли, что Екатеринбург в сознании иностранца, россиянина и, как ни грустно, жителя города, в первую очередь, ассоциируется с расстрелом царской семьи. Какие аргументы есть у тебя в пользу позитивного имиджа Екатеринбурга?

– Образ Екатеринбурга, его совокупный символический капитал для россиян, конечно же, значит гораздо больше, чем Уралмаш и последний путь Романовых. Но мы живем в глобальном мире, имеем глобальные амбиции города-претендента на ЭКСПО-2025 (ранее 2020), и представления о столице Урала, которые существуют в головах даже европейцев, к сожалению, как раз сводятся к очень узкому набору достаточно мрачных позиций: индустриальное прошлое, конец монархической династии, холод, грязь.

Проект Центра «Эрмитаж – Урал»

«Культура и искусство и есть тот самый эффективный и трагически недооцененный ресурс, который является главным послом города вовне».

Искусство и культура – это универсальный язык и лучший пластический хирург для конструирования такого образа. Чтобы построить новую экономику, нужны десятилетия, а чтобы сформировать новую городскую среду – многие годы. А культура и искусство и есть тот самый эффективный и трагически недооцененный ресурс, который является главным послом города вовне.

Огромное количество людей за рубежом знает наш симфонический оркестр, индустриальную биеннале и фестиваль меццо-тинто. И это знание заряжено самыми лучшими эмоциями и живыми воспоминаниями. Поэтому я думаю, что история спасения Эрмитажа вообще может стать главным историческим мемом в биографии города. Эрмитаж – известное каждому европейцу понятие. Теперь уже и многим китайцам, судя по основной массе посетителей музея.

Екатеринбург – город, который спас Государственный Эрмитаж, более позитивный слоган сложно придумать. Для нас эвакуация Эрмитажа, его сотрудников, других музеев, театров, вузов в годы войны тоже стала судьбоносной – эта история сформировала столь важную прослойку инженерной интеллигенции, имеющей постоянные высокие гуманитарные запросы.

Варианты развития без иллюзий

– Ты рассказал о проектах, которые Музей ИЗО сегодня реализует совместно с партнерами: Фондом Потанина, «Форэс», УГМК. До этого были резонансные истории со Сбербанком и Альфа-банком. За счет чего, помимо фандрайзинга, существует музей? Какую часть в его бюджете составляют деньги государства?

– Мы живем по французской модели, когда основную часть финансирования составляет доля государства. Мы – музей муниципальный, поэтому в нашем случае это городской бюджет. В целом по стране бюджеты муниципальных учреждений поскромнее областных. Две трети всех наших денег мы получаем от учредителя. Оставшаяся треть: примерно половина – спонсоры и гранты, половина – входная плата и торговля каслинским литьем в нашей лавке. У нас очень хороший процент этого распределения, очень здоровый. Но он таков лишь в последние годы, когда мы активно занимаемся фандрайзингом. Кроме того, мы каждый год плотно работаем с учредителем, доказывая необходимость увеличения бюджета. Мы каждый год и зарабатываем больше, и приводим партнерские деньги в большем объеме, но и доказываем государству необходимость увеличения финансирования. За 8 лет моей работы наш общий музейный бюджет вырос в два с половиной раза (вместе с внебюджетными доходами).

«Музею сложно меняться, он не может оступаться, потому что это большая масса с огромной инерцией – одно неосторожное движение, и все полетит вниз».

– Можно ли говорить о фандрайзинге как о тенденции в развитии российской музейной сферы или пока это скорее точечное явление?

– Мой ближайший круг общения, по крайней мере, директора музеев в регионах моего возраста или чуть младше, достаточно эффективно развивают эту часть своей работы. С 90-х годов музейная сфера испытывала финансовый голод. Достаточно сложно понять и объяснить, что такое художественный музей. Всех чиновников, да и многих партнеров, раздражает его неповоротливость и консервативность. Я сам в свое время, будучи вне музеев, но часто работая с ними, испытывал то же самое. Эта очень сложная структура по набору компетенций и отделов, и да не обидятся коллеги, в других учреждениях культуры такого нет. Музею сложно меняться, он не может оступаться, это большая масса с огромной инерцией – одно неосторожное движение, и все полетит вниз. И здесь всегда работают скромные, но очень преданные своему делу люди.

В крутые 90-е и жирные нулевые до большинства региональных музеев деньги как-то не дошли. Лучше стало жить театрам и музеям столиц, где есть туризм и федеральный имидж. Поэтому в 2010-е, когда в музеи регионов пришло молодое руководство, многие обратились к частным организациям. Государственное финансирование невозможно увеличить резко по ряду причин, это долгая и многолетняя работа. Нам, к счастью, удается достичь взаимопонимания с учредителем. Но без частных партнеров невозможен оперативный бюджет развития. Поэтому каждый пытается диверсифицировать источники доходов: гранты – здесь все зависит от креативности научного состава, корпорации – нужно использовать событие в культуре как ресурс их продвижения, часто консульства имеют свои бюджеты на культурно-образовательные мероприятия – нужны международные инициативы, ну и посетители – они должны быть готовы потратить деньги на визит в музей и, желательно, не один раз в год.

 

– Назови тогда самый диверсифицированный проект Музея ИЗО.

– Самый яркий пример – фестиваль меццо-тинто: мы подключаем полдюжины консульств, у нас есть титульный спонсор – УГМК, а также ряд менее крупных партнеров. Есть свой лояльный посетитель. И просто запредельно высокая международная репутация в сфере печатной графики. Но как объяснить кому-то, что, например, этот проект способен сформировать имидж города за рубежом для многотысячной публики: художников, коллекционеров, экспертов, музейщиков… Да никак не объяснить.

 «В организации деятельности музея очень важна материальная база. И пока очень часто наши инновации – это преодоление ее отсутствия».

– На твой взгляд, какое соотношение традиционных и инновационных подходов оптимально в организации деятельности современного российского музея?

– Инновации хороши там, где удовлетворены все традиционные базовые потребности. Да, мы можем прикрутить к панели разваленного запорожца современный навигатор, но это совершенно не значит, что это поможет нам добраться до места назначения. В организации деятельности музея очень важна материальная база. И пока очень часто наши инновации – это преодоление ее отсутствия. Нельзя сохранить самое ценное в человеческой культуре без существенных затрат на это. Тем более, изучить и показать.

– Есть ли смысл заимствовать успешные идеи у коллег из Европы и Америки? К примеру, взять тренд на толерантность в отношении нудистов и присвоить.

– Копирование, калькирование и прочее – часто очень порочные начинания. Банан очень вкусный, полезный и всем нравится. Но не вырастет на нашем огороде. В культуре большинство успешных проектов развиваются изнутри, от того, что приемлет компетентный зритель.

Недавно я был на открытии выставки «Небесные тела» в The Metropolitan Museum of Art. Это проект интервенции ведущих модных домов (Диор, Готье, Ив Сен Лоран и многих других) в экспозиции средневековой живописи и декоративно-прикладного искусства. На фоне образов Богоматери, распятого Христа, традиционных сюжетов мы видим предметы высокой моды, созданные по мотивам этого времени. Я уверен, что такой проект НЕВОЗМОЖЕН в классическом музее в России в силу очень строгой позиции РПЦ, глубокой лояльности к этой позиции властных структур и общественности. Но проект вышел потрясающим по красоте, и я уверен, что он приведет в музей толпы людей.

Выставка «Небесные тела» в Метрополитен

«У нас пока излюбленными сферами филантропических инициатив являются исключительно церковь и спорт».

Основа успеха музейной сферы США и Европы – фундаментальные филантропические традиции. Музеи, галереи, фонды существуют на деньги частных дарителей, а в США зачастую вообще обходятся без прямого государственного финансирования. Не надо думать, что музеи существуют исключительно за счет входной платы и услуг. Это невозможно. За счет клубов, жертвователей и фондов. У нас пока излюбленными сферами филантропических инициатив являются исключительно церковь и спорт.

Неслучайные выставки и посетители

– Существует ли концепция выставочной деятельности Музея ИЗО, в которой определено, что может появиться в его стенах, а что категорически нет?

– Концепции единой не может быть. Иначе мы превращаемся в галерею, которая работает с определенным кругом художников и из года в год посылает одно и то же сообщение о том, что является прекрасным и может быть художественным ориентиром. Нет, у нас в музее несколько отделов, они разные и, собственно говоря, наша миссия – сохранение, изучение, публикация всего искусства: и живописи XVIII века, и Роджера Баллена, и чугунного литья, и фарфора. Мы равномерно распределяем силы между отделами, чтобы у каждого была хотя бы одна хорошая выставка в год, именно фондовая. Чисто привозные выставки мы давно не берем в свой календарь, если они не обоснованы концептуально, как «Фотолето», например.

Выставка Роджера Баллена.

– При всем разнообразии тем и авторов выставки в ЕМИИ не спутать ни с какими другими…

– Потому что у нас есть возможность думать и, в большей степени, есть, из чего выбирать. У нас давно нет случайных выставок. То есть за каждой выставкой последние годы стоит труд, доказательства, диалоги и споры. Даже выставки, которые собираются из наследия художников, очень продуманы. Были подряд два проекта по наследию Брусиловского, оба содержательные и очень разные.

Есть проекты, которые мы фактически переносим из мастерской, но мы организуем пространство под работы художника, советуемся и советуем, отбираем произведения. Да, мы не тот музей, в котором можно в полной мере реализовать какую-то сложную экспозиционную драматургию, у нас нет ни человеческих, ни площадных, ни финансовых ресурсов для этого. Но из тех возможностей, что у нас есть, мы выжимаем максимум для посетителей. Особенно для внимательных, которые прочитают экспликацию, пройдут выставку от начала до конца.

– Насколько важен для тебя посетитель и посещаемость как показатель эффективности? Отталкивается ли музей при планировании выставок от ожиданий зрителя?

– Директор музея не маркетолог, для которого неизбежен примат посетителя. Он равноудален от полюсов обеспечения сохранности фондов и обеспечения доступа к ним. Я бы не стал уравнивать эти два противоположных вектора в их силе и вообще придерживаюсь глубоко консервативных взглядов. Да, посещаемость должна быть пристойной, как и доходы. Но музей – это не парк развлечений, не просто выставочный зал. Не нужно думать, что наши сотрудники существуют лишь для того, чтобы радовать посетителя выставками и умилять родителей занятиями с детьми. Сколько предметов изучено, атрибутировано, отреставрировано. Как обеспечена сохранность, развитие инфраструктуры хранения предметов – это все важнее удовольствия посетителя.

Музей – это экстремальная институция, она существует для сохранения информации обо всех нас, о нашей цивилизации и культуре. Это как в случае секса – мы все его любим, и хочется и так, и эдак. Но если задумываться, то существует-то он для передачи генетической информации, гораздо более важной задачи, чем порция удовольствия.

«Музей – это не парк развлечений, не просто выставочный зал».

Музей имеет дело с невосполнимыми материальными ценностями. Очень и очень часто приходится уже не нам судить, что из сохраненного имеет значение для вечности, а что нет, но сохранить нужно именно нам. Разговоры о том, зачем хранить, если никто не видит, это совершенно обывательский подход. Русский авангард нельзя было хранить, а сохранили, и теперь мы понимаем, какой это важнейший пласт в истории искусств.

– Как твоя команда работает над созданием имиджа музея?

– Честное слово, мы не занимаемся этим отдельно – нет ни сил, ни времени. Наш имидж формируется из работы. Я придерживаюсь принципа «Не спасет пиар-отдел, если нет реальных дел». Незачем раздувать из каждого микроуспеха большой радужный пузырь в соцсетях и дудеть на весь мир: «Полюбуйтесь, какие мы хорошие!» Человек доверяет более всего личному опыту или опыту тех, чье мнение уважает. Поэтому главное, чтобы все контрагенты, партнеры, учредитель, посетители и вообще все заинтересованные лица в результате взаимодействия с нами остались довольны таким опытом. И мнение этих людей – огромная масса влияния, заработать которую невозможно лайками.

Музей в контексте личности

– К 40 годам мы чаще задаем себе вопросы «Зачем?», «В чем смысл того, чем я занимаюсь?». Как ты, директор музея ИЗО, на них отвечаешь себе?

– С приходом в музей и погружением в его проблемы я переформатировался. Музей поменял меня, мое мироощущение, и, может быть, не в лучшую сторону по отношению к моему предыдущему «я». У меня была своя область интересов: единственная карьера, которую я себе мыслил, – научная карьера в области психологии восприятия.

Музей меня бросил в административный водоворот. Обилие административных задач во многом обессмысливает работу, и личность, если полностью убрать из себя креативное начало, безусловно, деградирует под этим гнетом. Я это чувствую и стараюсь проявлять свободу и креативность в самом процессе проектирования. Музей и я – сегодня мне сложно отделить эти вещи. Станет ли для меня катастрофой уход из музея? Да, может быть, так и будет. Но я точно знаю, что мне не стыдно за свое дело.

«Ты причастен к делу, призванному сохранить ценность навсегда».

У меня были другие предложения по работе за эти годы. С более высоким статусом или доходом. Я многих людей разочаровал, когда отказался. Видел изумление в их глазах. Но, наверное, я уже настолько сроднился с преодолением проблем музея, что не могу уйти просто ради зарплаты, или ради свободы, или ради статуса, власти и прочих плюшек. Мне даже это просто неинтересно. Я очень хочу завершить начатое, без чего музей не выйдет на новый уровень.

У меня есть конкретная цель – лучший региональный музей по целому ряду параметров: развитости инфраструктуры, подготовленности коллектива, определенности своего стратегического развития. И у нас уже есть проекты, которые тащат за собой не только музей, но и весь город, – я вижу эти сдвиги.

Важный спасительный аргумент для всех музейщиков и, наверное, главный мой ответ себе на вопрос «Зачем?» – эта работа позволяет тебе разговаривать с вечностью. Ты понимаешь, что составит ценность коллекции на десятилетия, а то и на столетия вперед. Ты причастен к делу, призванному сохранить ценность навсегда. Когда ты понимаешь смысл слова «навсегда», тогда все становится на свои места. И рутинные проблемы кажутся ничтожными по сравнению с такими задачами.

– И все-таки как ты преодолеваешь пессимистические настроения?

– Для меня хорошим подспорьем является семья и хоккей. Я – увлеченный болельщик, болею за клуб «Автомобилист», я в этом плане моногамный. Много эмоций отдаю болельщицкой своей жизни: стараюсь смотреть все матчи, даже трансляции, если приходится уезжать в другие города и страны. Я и сам играю в хоккей – отличный вариант сброса отрицательных эмоций: попадаешь в другую среду, где разговаривают матом, где разборки, удары, ушибы, сотрясения. Отвлекает. Это другой мир, но и возвращаться из него прекрасно: проблемы одного мира нивелируются разборками и ценностями другого.

С семьей в Будапеште, март 2018.

Я не до конца управленец, скорее все-таки загубленный креативный директор или неплохой научный сотрудник, что вытравлено во мне административной нагрузкой, но я стараюсь погружаться в мир науки, отвлекаться от забот и проблем хотя бы с помощью чтения. Больше люблю литературу научную, чем художественную.

– Ты сказал, что тебе самому сейчас сложно отделить себя от музея. Любое учреждение, наверное, со временем становится метафорой руководителя. Что говорит о тебе ЕМИИ и что бы ты хотел, чтобы он говорил?

– Как хороший дизайн хорош тем, что в нем не видно дизайнера, так и любой хороший проект не должен быть прозрачным, за ним не должен быть виден исполнитель. Моя задача была воспитать самостоятельный коллектив. У нас бывают, конечно, внутренние распри, уходы сотрудников, но это период взросления. Во время моей работы у нас сменилось 80 процентов коллектива, даже больше. Я, может, где-то подпортил себе с этими увольнениями карму, но мне важно было, чтобы со мной выросли люди, готовые со мной спорить, готовые себя противопоставлять мне как деятельные исполнители, чтобы они могли принимать решения самостоятельно, мыслить самостоятельно. В домузейный период я привык работать с такими людьми, я работал в творческой среде и мне важно было продолжать работать интересно.

«Музей – это система, и для нее, как и в животном мире, важно размножение, увеличение ареала, накопление живой массы».

Людям нравится самостоятельность, и на должностях, на которых в музеях обычно люди лет пятидесяти, у нас молодые сотрудники. Мой круг людей – постарше, но в целом у нас музей молодой. Я даю бразды правления в проектах сотрудникам и чаще всего выступаю консультантом со стороны.

Мне было важно привести в музей частные деньги. Важно было доказать городу, что музей – мощная машина по производству правильных посланий в городскую среду, мне важно, чтобы бизнес и город вкладывали в музей и его проекты свои ресурсы.

С коллективом музея на пикнике.

Музей – это система, и для нее, как и в животном мире, важно размножение, увеличение ареала, накопление живой массы. Мы растем, мы развиваемся, мы стараемся измерять себя в самых разных срезах – и по количеству ученых степеней сотрудников, и по публикациям, и по атрибуциям – это показатели интеллектуального и управленческого здоровья существующей группы людей, и они улучшаются.

В целом я не могу себя ассоциировать с каким-то отдельным делом в  музее. Мне кажется, что я стараюсь комплексно управлять этой системой и пытаться найти решения по ее оздоровлению. Я не директор-администратор, не директор-ученый – я стараюсь присутствовать дозировано во всех сферах, но не довлеть.

Есть то, за что отвечаю только я: борьба за деньги, за крупные проекты. Со временем, меня, наверное, будут ассоциировать с двумя проектами – фестивалем меццо-тинто и созданием центра «Эрмитаж – Урал».

Ориентир на экспансию

– Ты много ездишь по миру, проходишь стажировки. Что тебе и музею эти поездки дают?

– Они дают важный, но иногда не прямой эффект. Впрочем, бывает и прямой: я вернулся из Китая, где договорился о выставке с одним из их музеев. Но последствия развития этих отношений не спрогнозирует никто: мы не знаем, во что выльются наши договоренности. Я ездил на конкретные переговоры, но они могут дать очень продолжительный эффект и гораздо более глубокий, чем разовое взаимодействие.

Я не езжу за счет музея, чаще всего, это приглашения или гранты. Конечно, просто ездить по городам и весям – бессмысленно, но так как каждая поездка подготовлена определенной идеей, то чаще всего она приносит результат. Просто наблюдать, что происходит вокруг, имеет какой-то смысл – расширяет кругозор, но как правило, поездки – это либо стажировки, что действительно меняет меня в лучшую сторону, я точно знаю, либо конкретные предложения с той стороны.

Для руководителя важно выходить из своей рутины, я это сильно недооценивал. У меня был период – я три года никуда не ездил, считал, что у меня нет на это прав, сил, времени. У меня было много ежедневных дел, но, если директор превращается во всеобщего напоминателя, кому и что надо сделать, это очень сильно расслабляет коллектив, ведь виноватым всегда оказывается директор. И сам начинаешь деградировать, зашоренность возрастает, и ты не можешь быть над схваткой. Поэтому работа у нас сейчас организована в онлайн-формате, в скайпе, и мне неважно, дома я нахожусь или в Индии, я в любое время могу написать в групповую беседу в скайпе и получу ответ.

Любое сравнение, аналогия, любое общение с руководством, коллегами, любой анализ цифр – это всегда управленчески обогащает человека. Неважно, Челябинск это или Дели, или Токио.

 «Ориентир на Восток  он сегодня развивается параболически. Там сила мира, человеческая, экономическая, количественная».

– Из последних твоих командировочных впечатлений «вырос» какой-то ориентир на ближайшее будущее?

Ориентир на Восток  он сегодня развивается параболически. Там сила мира, человеческая, экономическая, количественная. Меня приглашают в Индию с лекцией о меццо-тинто, там открывается большой проект, связанный с нашим фестивалем. Не в Берлине, не в Лондоне, а в индийском городе Патна. В Корее и Тайване есть интерес к нашему авангарду. Китай – это бездонный рынок для музеев мира. Там стремительно развивается культурная и музейная инфраструктура: у них сейчас в год строится больше выставочных площадей, чем во всем мире.  Ориентация на Восток – это тренд, который я буду стремиться развивать в ближайшие годы.

поделились
в соцсетях


Комментарии пользователей сайта

Валентина / 07 Августа 2018 в 20:23

Спасибо! Очень интересно. Перспективы ясны.слышны трагические нотки. Скинемся все на Эрмитаж?!

мария / 09 Августа 2018 в 11:31

Отличное интервью, очень глубокое, местами грустное.

Оставьте комментарий

Добавить комментарий

Официальный сайт Управления культуры
Администрации Екатеринбурга

Новости
Диалог
Арт-терапия
Афиша
Места
Прямая линия
Управление культуры
База тегов