Поиск по сайту

11 Мая 2020

Лев Закс: «Культура – большой помощник, если не культивирует бесчеловечность»

Интервью с ректором Гуманитарного университета. Беседа третья


Мне нравится!

Мы часто видим Льва Абрамовича Закса в театре, на концертах, в том числе, творческих экспериментах и современных постановках – и равняемся на его уровень жизненной потребности быть напитанным художественными впечатлениями. Его научные интересы – проблемы эстетики и философии культуры. Мы публикуем интересный разговор с Львом Абрамовичем в виде цикла бесед о культуре. Когда, как не сейчас, говорить о том, что такое культура для человека, поддерживает ли она его в сложные времена и где человечество всегда находит выход в сложной ситуации. Представляем третью часть нашего большого с ним интервью.

Если культура – все, что не природа, то и гаджеты – порождение культуры…

– Пристрастие к легким красивым картинкам в телефоне – это сегодня проблема, но в этом закономерность культурной истории человечества: культура решает проблемы и сама же их снова создает на более высоком сложном уровне, чтобы потом снова их пытаться решать. Сама история человечества рождает для меня оптимистический взгляд, потому что человечество научилось с помощью культуры решать проблемы, а не только их ставить. Оно демонстрирует несовершенство, а потом показывает нам совершенство. И мы это видим, знаем, что оно то звереет, то демонстрирует невиданное благородство. И ресурсы человечества до сих пор до конца не понятны. Что нас ждет? Царство роботов? Может быть, но я уверен: люди всегда будут управлять своими машинами. Хотя это более сложное занятие, чем управлять гусиным пером. Главное, оставаться людьми, не стать зверьми, идиотами и конформистами, которых любая злая сила может привести в действие. Вот задачи, которые нам надо всем решать. Всем вместе, не одиночкам – их время прошло. Как пели раньше: «Ни бог, ни царь и ни герой», а всем вместе. Люди совместно решают свои вопросы, чем осознанней совместность, чем последовательней действия по решению вопросов, тем больше надежды на успех у человечества. Другого не дано. Не научимся договариваться, творить вместе, беречь друг друга, сочувствовать, сопереживать, проявлять поддержку, то и не будет нас. А научимся, как учили мудрецы веками, то останемся еще пожить. Ведь учили-то нас всех одному и тому же и Христос, и Кант, и Ганди, и многие другие нравственные учителя человечества: быть вместе.

Что важнее сегодня: знать или уметь? На разных этапах жизни – в молодости, в зрелости?

– На разных этапах жизни объективно важны разные вещи, но если говорить о жизни взрослой, то нельзя отделить одно от другого: как вы можете уметь, если вы не знаете, как вы можете говорить, что вы знаете, если не умеете. Например, чтобы узнать, получить знания, сегодня надо уметь их добывать. Это все в комплексе. Мы вообще живем в эпоху, когда понятие системности – это азбучная истина. В начале XX века это было открытием, в середине XX века стало общим знанием, сейчас это уже практическая, даже бытовая норма. Сегодня мы нуждаемся в современных умениях и в не менее современных знаниях, потому что некоторые старые знания и умения уходят. Мы не знаем, что нас ждет завтра, но сегодня нам не надо каждый день добывать огонь кресалом. Но есть базовые вещи, с которыми человек готов ко всякому будущему – в том числе это и умение добыть огонь.

Так и в режиме самоизоляции, о котором никто не думал, но он настал, идет проверка умения быть в одиночестве: станешь зверем, если останешься с одним единственным человеком в четырех стенах – собой? А как насчет умения переносить голод? Ленинградская блокада показала, что есть разные варианты реакции людей на голод. Биологическая реакция – одинаковая: долго голодаешь, организм истощается, ты умираешь. А нравственная реакция – разная: у кого-то это поделиться последним, у кого-то спрятать под подушку, а у кого-то еще и своровать.

Я считаю, что основной эффект социализации заключается в том, чтобы сплести в единый организм систему знаний, умений и формируемых уже воспитанием ценностей – в том числе и самовоспитанием. Можно что-то не уметь, можно что-то не знать. Можно знать, что есть такая страна Уганда, но не обязательно сразу находить ее на карте; можно не знать всей музыки, но уметь ее слышать – любую. Я знаю людей, которые переключают радио, когда там начинается классическая музыка – их не научили слушать ее, но композиторов они могут вам назвать поименно. Надо понимать, что человек не рождается с умением воспринимать классическую музыку, литературу, театр, но если его вовремя подключили к качественному каналу восприятия, то он будет пользоваться им. Если с детства его «кормили» хорошей литературой, то он не будет читать потом только массовую литературу.

В советской литературе были прекрасные детские классики – Чуковский, Маршак, Хармс, Барто. Вплоть до нынешних Андрея Усачева и прекрасной Ренаты Мухи – гениальной поэтессы детской (кстати, она была доктором наук!). Вот из соприкосновения с таким искусством рождаются сложные развитые существа, а потом они начинают читать Пушкина, Гоголя, смотреть в театре Островского и Шекспира и так далее. Я вижу, как современная молодежь ходит в театр – им нравится сложное искусство, значит, их до этого воспитывали и образовывали. А есть и те, кто наоборот: три минуты послушали и все – побежали. Театр для них слишком сложен. Они скажут, что это было неинтересно.

– Как быть с людьми в возрасте, которые не хотят осваивать что-то новое, но у них есть великолепные результаты в прошлом, к примеру, академические заслуги?

– Все зависит от возможностей людей – это надо понимать. Есть администраторы, которые понимают, есть те, кто не понимает. Если сидит человек, который обладает уникальными знаниями и талантами и на кончиках пальцев может их передавать, то его надо беречь. Надо понимать, что у человека может быть предел возможностей. Человек может вам спеть колоратурную партию, но не сможет решить уравнение – это тот же вопрос об отношении к разнообразию. «Шаг вправо, шаг влево – наказание» – это тоталитарный способ общения и управления, а мы все-таки стремимся к демократическому обществу, хотя видим примеры и обратного под лозунгом «Кто не с нами, тот против нас». Надо подходить ко всему конкретно и разумно: на благо человеку то, что хочет от него общество, или нет – это и есть культура, взятая в качестве критерия.

Какими качествами должен обладать культурный человек?

– Современный человек должен обладать набором способностей, знаний, умений и ценностей и в сфере отношений с природой, и в общественных отношениях, и в информационном мире, и в духовной культуре. Сейчас как раз и возникает потребность в особенном социально-культурном сознании: надо осознавать себя частью народа, частью страны, но и частью всего человечества, надо осознавать себя частью своей профессиональной группы и этнического сообщества. Человек находится на пересечении бесконечного количества кругов – не трех, не четырех, а бесконечного числа. Каждый раз жизнь требует чего-то нового, но самосознание – то, что управляет нашим взаимоотношением с этими кругами – должно быть современным, и оно заключается как раз в допуске ценности разнообразия, понимании ценности каждой существующей культуры, понимании противоречивости прогресса, понимании сложности и уникальности других людей, понимании ранимости этих людей.

Нам нужны определенные «типовые» качества людей в разных сферах жизни, но нужны и неповторимые, уникальные субъекты, потому что именно они творят новое, рождают более совершенные культурные образцы, по которым завтра будет строиться жизнь целых обществ и именно они вносят ощущение богатства жизни, ее динамики и красоты. Представление о том, что незаменимых нет, мне кажется устаревшим. Не в том смысле, что с уходом неповторимого человека все останавливается (хотя уход гения, такого, скажем, как Сергей Павлович Королев или Андрей Тарковский, или незабываемый Булат Шалвович Окуджава, замедляет ход жизни), а в том, что утрата даже маленького оттенка в палитре культурного разнообразия делает жизнь ощутимо беднее. Я бы одним из критериев развитости общества и его культуры назвал и непременно узаконил в качестве обязанности общества и государства заботиться и беречь каждого человека, поскольку именно каждый неповторим и этим необходим другим и незаменим. А мы это часто понимаем только с уходом людей навсегда.

Человек иногда становится начальником и начинает думать, что он всегда прав. Это вытекает, как он считает, из технологических условий. Но вот однажды перед ним возникает человек с бедой – и есть два выхода: ты или поможешь этому человеку с бедой в душе, или ты его задавишь, потому что он не соответствует технологическим условиям. Вот здесь проявляется широта культурного видения, понимания плюральности того, что называют человеческим капиталом, и многомерности ценностного мира культуры. Что не отменяет обратной обязанности конкретных людей соответствовать потребностям общества и возможностям культуры. Формула «отстал от жизни» – не пустые слова. Только жизнь надо понимать и рассматривать широко и многовариантно, а не с позиций конъюнктурной узкой пользы, моды или прихоти чиновника, который сам не всегда мыслит на уровне высот и широт культуры. Вот почему в современной сложной культуре так актуален вопрос о компетентных экспертах во всех областях жизни и творчества людей.

Культура делает нас сегодня толерантными: толкает к диалогу и, самое главное, повышает требовательность к себе, потому что, знаете ли, легко требовать с других, но начинать надо с себя. Истина старая, но сегодня она востребована. Когда-то Джон Кеннеди хорошо сказал: «Не спрашивайте, что ваша страна может сделать для вас, спрашивайте, что вы можете сделать для своей страны». Субъект начинается с понимания: я могу, я хочу, я должен. Это соединение пропорционально вариативно: в какие-то времена я могу позволить себе то, что хочу, но в другие только то, что могу, в какие-то – только то, что должен. Заведомо правильного распределения пропорций нет, но жизнь подсказывает, как нам себя вести.

Есть люди, которые чутки к этим подсказкам: едешь обычно в автобусе после долгого рабочего дня и всегда видишь их. Они, к примеру, всегда ответят на вопросы того, кто заглянул в автобус и спросил о чем-то – все молчат, а они – ответят. Эти люди готовы поддержать совместную жизнь. А есть обратные случаи: агрессия на все, желание закрутить воронку зла – такой человек будет приставать ко всем, делать громкие замечания, доведет кондуктора. Автобус – простая и временная форма общности: ты сел на 20 минут, потерпи с амбициями и гонором – они мало чего стоят, я считаю, как и самодовольство, потому что они мешают быть среди людей.

Зачем вам театр? Я вижу вас в зале на премьерах, на театральных экспериментах, на спектаклях современного танца. Но многие люди отказываются от театра, достигая определенного уровня (социального, возрастного) – говорят, что этот современный театр не для них, к примеру.

– Театр – это особое искусство, сильное переживание, острые проблемы, которые меня тоже волнуют, если они волнуют театр, это всегда новый смысл и даже смыслы. В театре есть нечто, чего я больше не получу нигде. Во-первых, это творчество, которое происходит у меня на глазах, поэтому записи даже не так радуют, как, к примеру, трансляции, тем более живой театр. Но все равно, даже записи волнуют.

Вот я на днях смотрел в записи Константина Райкина в спектакле «Не все коту масленица» по каналу «Культура». Смотришь – и видишь яркую личность, которая у тебя на глазах лепит другого человека. Я вижу с одной стороны личность – образ, с другой личность – форму, творящую форму личность. Я понимаю, что таких людей в жизни не бывает, и в то же время они есть.

Мне театр нужен как пример живого творчества, с которым я могу вступить в общение, в сотворчество, чтобы чувствовать себя причастным к нему, к свободе духа, свободе тела. Посмотрите, что вытворяет Райкин из своего тела – великие актеры все работают с телом.

Во-вторых, быть в театре – быть среди людей. Да, иногда публика мешает, когда ей скучно. Даже артисты, кстати, говорят, что сегодня был плохой зал, зал не отзывающийся, сегодня они не плакали и не смеялись. И я тоже иногда дремлю, когда мне скучно. Это физиология – нашу физическую и психическую усталость никто не отменял. Но в высших моментах проявления театра и в процессе сотворчества я чувствую, что я не один, что мы вместе сопереживаем моменты трагедии или комедии. Это чувство причастности к социальному целому в зрительном зале театра, это обретение с людьми совместных радостей и испытаний я очень ценю в театре. Человек – социальное существо, а театр – гениальное изобретение, и оно гениально в том, что работает через социальность: она на сцене, она в зале, она между сценой и залом – живая волнующая социальность. Это уникально и свойственно только этому искусству. Даже в концертном исполнении музыки уже не то, потому что в театре есть нити общения в жизнеподобных формах, они заставляют меня совершать те же ошибки, что и героев, и общаться с ними, и спорить. Театр, который передает общую жизнь, а мы ее обществом, совместно воспринимаем, переживаем и обдумываем, заставляет меня быть социальным на деле.

Если бы был такой прибор, который мог бы показывать мою (назовем это условно) телограмму, то он бы засвидетельствовал, что я во время просмотра спектакля становлюсь подобен сразу нескольким людям. Дыхание, устремление, сердцебиение – все до самых потрохов отзывается театру, в кино этого нет. Поэтому театр никогда не умрет. Даже те экспериментальные формы, которые ослабляют сейчас эти корневые особенности театра, все равно держатся на связях между теми, кто говорит и кто слушает (и, как часто бывает в новейшем театре, это тоже действует).


– А что дает вам современный танцевальный спектакль?

– В современном танце все то же самое, но еще и усиленное природой музыки, темпоритмом, выразительными (волнующими своим смыслом и эмоциональным полем) и заразительными движениями, которые заменяют слова и на которые мы откликаемся мышечно. Когда я научился понимать это искусство, то осознал, что языком тела танцовщики передают мироощущение современного человека. Они, вообще-то, его творчески формируют – и делают достоянием вначале нашего тела, а через него души и духа.

Есть еще такие стороны нашей телесно-душевной жизни, которые в танце больше активированы. К примеру, эротическая сторона. В драматическом театре будут говорить о политике, о психологии, о социальных темах, а весь танец может быть посвящен только чистым отношениям тел. Да, иногда танец откровенно социален, в узком смысле слова: выступает моделью отношений людей, а иногда только эротичен – в смысле воссоздания одухотворенной взаимной тяги телесных людей друг к другу. Тогда это танец об извечном желании человека соединиться с другим человеком, о любовной истории, об истории драмы человеческих отношений, осуществляемых телом и рассказанных телом. Это острее, чем если мне со сцены будут говорить словами: «Леша, ты не прав», – и бить друг другу в лицо. Контепорари дэнс схватывает самые тонкие измерения человеческого существования в пространстве и времени.

Мы живем телом, а танец – это тело. Вся наша страсть тоже живет в теле. Не всякий контемп тебя забирает, иногда это что-то уже типовое, но когда пронимает, доходит до кишок, то да… Великие танцоры и хореографы это всегда делают – например, Пина Бауш. Великий танцор, как и великий тенор, вас так достает, что вы становитесь натянутой струной. Они будут танцевать или петь о любви, а вы вибрировать в этот момент, как струна, но не только от темы любви, а вообще по поводу того, что вы есть, что вы живете, что вы можете слушать и слышать прекрасную музыку. Это особое состояние.

Когда Майя Плисецкая танцует у Мориса Бежара «Болеро», темпоритм пробуждает в тебе частичку чего-то потустороннего. Эта частица растет и втягивает тебя в процесс, и ты становишься частью какого-то мощного ритуала, мощного, как сама жизнь, ритуала жизни и ритуала смерти. Оказывается, что своим телом эта очень худая женщина может передать такие грани нашей экзистенции, куда не доходил ни один философ, писатель, живописец – даже Ван Гог не дошел, хотя он ближе всех. Словами это состояние не моделируется.


– Можно сказать однозначно – культура поддерживает человека в трудные времена?

– Культура поддерживает человека во все времена. Другое дело, что она иногда эти трудные времена и создает. Все, что человек осуществляет, он делает посредством культуры. И его взлеты и падения – это тоже осуществляется посредством культуры. Но лучшее, что есть в культуре, – это поддержка развивающегося человека, поддержка совершенствующегося человека, поддержка доброго и всесторонне развитого свободного человека.

Вот я сейчас с удовольствием смотрю на фейсбучную коллективную забаву под названием «Изоизоляция», которая вызывает радость. Я понимаю, это не искусство, но это последствия искусства – его поддержка и возможность сотворчества в сложной ситуации. Это игровое начало, юмор, которые всегда помогали людям в сложных ситуациях. Все, что мы видим в эти дни, – это все помощь искусства окружающим его людям. Когда Московская филармония берет лучших музыкантов, и они играют в пустом зале – это доводит до слез, они делают это для нас.

Так было всегда. Так было, когда Твардовский писал «Василия Теркина», и его сразу читали в окопах, когда «Шаланды, полные кефали» или «Темная ночь» сразу же расходились по всему фронту. И когда они приходили к бойцам, они давали силы, они были как воздух, как хлеб. Есть запись, где Эмиль Гилельс играет перед летчиками, и тут же начинают над ними летать вражеские самолеты – и теперь мы знаем, каково это. А Седьмая симфония Шостаковича? Никогда так близко к насущной жизни человека не стояло академическое сложное искусство, как в годы войны. Ее играли в Ленинграде полуживые музыканты, потом симфонию отправили в Америку, где ею дирижировал великий Леопольд Стоковский, и благополучные в то время американцы через музыку Шостаковича хлебнули этого лиха – почувствовали ужас нашествия, узнали о человеке, который противостоит тому, что в сто раз сильнее его, – смерти, ужасу, голоду. Есть прекрасный поэт, он сам воевал, к сожалению, уже ушел от нас – Александр Петрович Межиров, он написал:

Какая музыка была!
Какая музыка играла,
Когда и души и тела
Война проклятая попрала.
(…)
Стенали яростно, навзрыд,
Одной-единой страсти ради
На полустанке – инвалид,
И Шостакович – в Ленинграде.

Эта музыка выразила ужас происходящего, коллективное трагическое мироощущение и дала людям веру в победу, душевную поддержку, переживание и осознание общей силы. Искусство – один из победителей фашизма.

Еще один парадокс культуры и искусства, в частности: откуда берутся силы. Ведь, играя, музыкант силы тратит, а мы – слушатели – их приращиваем. Это парадокс духовного мира: физические силы мы тратим, а духовные наращиваем. Они нам нужны всегда, это не силы разрушения, это силы защищать жизнь, быть стойким, терпеть – это требует сил. Поэтому песни, поэтому поэзия, поэтому симфония и поэтому театр ездил по фронтам.

Да, играли водевили, и солдат просто смеялся, но это тоже сила искусства – забыться и расслабиться, не думать, что тебя завтра убьют. Никогда не надо высокомерно относиться к легкомысленному, глуповатому, «низкому» будто бы искусству. У меня был период юношеского максимализма, когда я говорил: кому нужна эта ваша массовая культура. Ничего подобного: она помогает выживать в условиях, когда жизнь пригибает, унифицирует, отчуждает от сути.

Культура, какой бы она ни была, – большой помощник, если не культивирует бесчеловечность.

 

Беседа первая.

Беседа вторая.

Фото Льва Абрамовича Закса: Татьяна Шабунина, фестиваль «Реальный театр».

поделились
в соцсетях


Комментарии пользователей сайта

Комментариев пока нет, оставьте первый комментарий.

Оставьте комментарий

Добавить комментарий

Официальный сайт Управления культуры
Администрации Екатеринбурга

Новости
Диалог
Арт-терапия
Афиша
Места
Прямая линия
Управление культуры