Поиск по сайту

11 Сентября 2018

Елена Лазарева: «Мне хочется, чтобы дети не расставались с музыкой»

Интервью с преподавателем фортепиано Детской музыкальной школы №2


Текст: Анастасия Мошкина Текст: Анастасия Мошкина
Фото: Татьяна Доукша Фото: Татьяна Доукша
Мне нравится!

Елена Семёновна Лазарева – преподаватель фортепиано, ученица Валентины Александровны Танклевской, выпускница Детской музыкальной школы №2. С 1965 года работает в школе, сейчас – заведующая фортепианным отделением. Лауреат множества премий, обладатель множества дипломов за лучшую педагогическую работу. Ее ученики привозят высшие награды с конкурсов, выпускники поступают в музыкальные профессиональные вузы по всей стране, а кто-то уже вернулся в школу в качестве преподавателя, продолжая музыкальную «династию», идущую от Генриха Густавовича Нейгауза.

Елена Семёновна – очень музыкальный, эрудированный и интересный человек. Пожалуй, именно в разговоре с ней можно понять суть призвания как такового и смысл профессии преподавателя музыки.

– Елена Семёновна, расскажите, как вы выбрали музыку? Это шло из семьи или был ваш выбор? И почему именно преподавание музыки стало вашим призванием?

– Не я выбирала музыку. Меня в музыкальную школу, когда мне было шесть лет, привела мама, и, как шутит одна моя подруга: «Нас привели сюда в шесть лет и забыли забрать!»

Мне в музыкальной школе понравилось сразу же: я почему-то быстро поняла, что нашла свой второй дом. Может, потому, что у нас были великолепные преподаватели, которые нас любили, относились к нам бережно и нежно.

И самое главное – музыка. Я ее полюбила, а мама меня в этом поощряла, что очень важно. Я сейчас поэтому постоянно говорю родителям своих учеников: «В доме должна звучать классическая музыка – так, чтобы она присутствовала в жизни семьи». Хотя прекрасно понимаю, что росла в другое время: тогда отовсюду звучало много классики, она нас окружала. Мы были во власти красоты – все, не только я. Любовь к музыке, интерес к ней были внутри семьи: моя мама еще очень хорошо пела – у нее был чудесный голос. Мы с ней пели романсы на два голоса, а я еще и аккомпанировала. Мы часто ходили на концерты, спектакли. В доме было много книг, но важным было то, что все вокруг читали – не просто были книги, а их читали.

Мы выписывали ноты из Москвы – был такой адрес, как сейчас помню, – Неглинка, 14. Каждую весну к нам приходила огромная посылка с нотами – это было такое счастье. Я к ним относилась как к детективам: надо было все разобрать, прочитать. Возвращаясь домой с посылкой, я прямо в пальто с нетерпением вскрывала упаковку и бросалась к инструменту, чтобы все прочитать с листа и выбрать самое красивое.

А в классе, наверное, пятом наша учительница Валентина Александровна Танклевская собрала нас и сказала: «Девочки, вы уже большие. Вы должны слушать музыку в Филармонии». Она поручила нас своим старшим ученицам и вместе с ними мы ездили на концерты, а потом старшие девочки разводили нас по домам. Я помню свое первое впечатление от Филармонии: увидела целиком огромнейший, как мне казалось, симфонический оркестр. Когда приезжали великие пианисты, мы все ходили на их концерты. Вот так мы приобщались к музыке.

– Поэтому музыка – ваша профессия?

– Я ни о чем другом и не думала. Кроме того, у нас были такие преподаватели! Красивые, талантливые, нарядные, изящные, умные – им так хотелось подражать! Это вообще свойственно девочкам. Нам они казались необыкновенными и, действительно, они очень отличались от всех, кто нас окружал в обычной жизни. Мы с подругами-одноклассницами и сейчас часто вспоминаем их. Они были для нас сказочными феями!

– Елена Семёновна, самая главная тайна, связанная с Детской музыкальной школой №2, для меня в том, как профессия преподавателя музыки передается из поколения в поколение. Раз речь зашла о ваших преподавателях, о Валентине Александровне Танклевской, расскажите, в чем ее преподавательское кредо, как так получается, что любовь к музыке и детям передается тут от учителя к ученику, что продолжается музыкальная «династия»? Есть ли случаи в вашей практике, когда вы в какой-то ситуации вспоминали себя ученицей Валентины Александровны, и это помогало вам?

– Мы с Валентиной Александровной не расставались с тех пор, как я попала в ее класс. Когда я вернулась преподавать, тут же очутилась под ее крылом. Она на первых порах мне очень помогала: я боялась сделать что-то не так и постоянно бегала к ней за советом, а она говорила буквально пару слов – и все вдруг вставало на места. Валентина Александровна – это человек, который умеет объективно оценить ситуацию, у нее цепкий ум. Со временем пришел свой опыт, но я постоянно чувствовала, что рядом есть человек, который может мне помочь и приободрить.

Валентина Александровна очень скрупулезно работает над произведением, очень педантично, досконально и внимательно. Она учила меня точно читать текст, тщательно разбирать его. И вот это тщательное и грамотное отношение к произведению было очень важным. Ну и потом, она же наследница, «внучка» Генриха Густавовича Нейгауза, потому что училась у Берты Соломоновны Маранц. Нам – ее ученикам – все постулаты Нейгауза достались по наследству, из рук в руки. Я помню, когда уже старенький Генрих Густавович приехал в Свердловск и давал мастер-классы, Валентина Александровна нас туда отправила. Я счастлива, что видела его и слышала, что многое запомнила. Например, как он говорил о звуке: «Звук должен быть закутан в тишину, звук должен покоиться в тишине, как драгоценный камень в бархатной шкатулке».

– Драгоценная информация…

– Это со мной на всю жизнь – не просто образ, а основной постулат в моей профессии. И разве не везение, что мы получили это из рук в руки?! Надо было просто внимательно слушать и впитывать, что происходит вокруг.

– Ваши выпускницы тоже работают в школе. Поделитесь, что такого делают здесь с детьми, что они потом, повзрослев и отучившись в вузах, приходят в школу и остаются в ней на всю жизнь?

– А вот то, что с нами сделали когда-то – увлекли музыкой. Уроки должны быть интересными, заразительными, а чтобы они такими стали, надо постараться. Надо постараться сделать так, чтобы твои ученики всегда с радостью приходили в школу, и не только возвращались работать, но и просто заходили играть те, кто музыку профессией не выбрал. Когда ко мне на концерты не просто послушать, а играть приходят мои дети, которые учились по общеразвивающей программе, а потом поступили, к примеру, в технический вуз, получили высшее образование и уже работают, – я этому радуюсь. Мало того, они в плане техники ничуть не теряют, с определенного времени занятия музыкой обусловлены только их желанием, а не необходимостью, и они играют, потому что им хочется играть, это для них удовольствие – и мне это приятно.

– У вас есть специальные творческие вечера, где выступают выпускники?

– Мы готовим ежегодные концерты на мой день рождения, на которые я приглашаю выпускников — тех, кто избрал музыку своей профессией, и тех, кто нашел другое поприще. Несколько раз я делала концерты-спектакли «Спящая красавица» – мы даже с моей коллегой Ольгой Николаевной Ульяновой сделали методическую работу и издали сборник переложений музыки к балету Чайковского для фортепианных ансамблей. Так вот, в этом проекте участвовали все дети, начиная от самых маленьких и заканчивая моими бывшими выпускниками — студентами училища и консерватории. Дети ограниченных музыкальных способностей играли легкие партии – несколько нот, но в ансамбле это звучит масштабно. Они долго вспоминают потом такие концерты, потому что когда они все вместе сидят на сцене, то участвуют в коллективном творчестве – создании сказки. У тех, кто стал музыкантом, будет еще много выходов на сцену, а те, кто не стали профессионалами, пережив эти ощущения, запоминают их и каждый год приходят, чтобы снова их испытать. А я для каждого найду подходящее произведение или партию в ансамбле. Эти концерты так и называются – «Играем вместе. Ученики класса Е.С. Лазаревой приглашают друзей для совместного музицирования».

Мне хочется, чтобы дети не расставались с музыкой. Часто слышу разговоры из серии «Окончила музыкальную школу – раз и навсегда закрыла крышку инструмента». Это самое обидное, что может случиться в результате многолетней работы преподавателя. Теряет смысл вся кропотливая работа над гаммами, этюдами и так далее. Именно поэтому я все время думаю, как сделать, чтобы ни один ученик не прошел мимо музыки.

– А получив музыкальное среднее или высшее образование, почему они возвращаются в свою школу преподавать?

– Наверное, потому, что знают, что это их дом родной, что здесь есть учительница, которая поможет и передаст профессиональные секреты из рук в руки. Их здесь любят и их знают. Это немаловажно и для нас – мы знаем, кого берем, потому что отвечаем за молодых преподавателей.

Особенно приятно, когда потом уже, поступив в консерваторию, они изучают методику преподавания музыки и, приходя ко мне, говорят: то, что им сейчас объясняют, они уже знают. Не то, чтобы я им – школьникам – методику преподавания рассказываю. Они помнят все на себе, и теория у них накладывается уже на практику, поэтому чувствуют себя подготовленными и оснащенными для педагогики. Я думаю, это происходит, когда учишь ребенка через голову, не просто показывая что-то, не просто интуитивно используя его музыкальные способности, мы еще их называем спинномозговые, а анализируя с ним весь процесс, делая его осознанным. Они это запоминают – запоминают процесс обучения и чувствуют себя готовыми к преподаванию музыки: они знают, что делать, и приходят уже не беспомощными.

– Вы на начальном этапе отбираете своих учеников? Если да, то по каким критериям?

– Мы сейчас берем всех. Когда-то у нас были три консультации, потом экзамен, и мы все равно иногда ошибались. Это самый сложный этап, так как я очень боюсь поставить клеймо на лоб. Столько было сюрпризов в моей практике, когда приходит способный ребенок, яркий и… сдувается. И об этом говорят все – и Юрий Башмет, и Владимир Спиваков, что мало природных способностей, надо развивать интеллект, а это уже комплексная задача всех, кто окружает ребенка, и его самого. В нашем деле самое главное –голова, потом уже музыкальность, слух и все прочее. Детки приходят маленькие, еще сложно сказать, как сложится, и я считаю, что их всех, неотобранных, надо учить одинаково – надо дать всем равные возможности. Уже потом, когда они взрослеют, они раскрываются. И когда человек повзрослел и поумнел, а ты дал ему уже начальную базу, то остается только играть и наслаждаться вместе с ним музыкой. Я сейчас не отбираю, я учу всех. И когда Валентина Александровна была заведующей отделом фортепиано, то она тоже нам их просто раздавала: кого дали, того учи.

– Чем современные дети отличаются от тех, кто был десять, пятнадцать, двадцать лет назад?

– Они сейчас часто гиперактивны, и очень сложно их заинтересовать и усадить, очень сложно сконцентрировать их внимание – все сложнее и сложнее, потому что изначально набор навыков, который они получают теперь с младенчества, другой: они на все могут найти ответы одним нажатием. Я по себе знаю, как это увлекательно, когда ты в виртуальную реальность заходишь, вроде кнопка за кнопкой, и вот это еще интересно, а… посмотрите, уже прошел незаметно час, другой, третий. А нужно еще уроки сделать, музыкой позаниматься, да не просто позаниматься, а вдумчиво. Занимаются вроде все, под нажимом родителей – точно все, но нужно же еще сконцентрировать внимание, нужно как-то самому этим увлечься, а не просто провести время за инструментом. Вот с этим, конечно, сейчас большие проблемы, потому что многое отвлекает.

– Что может помочь сосредоточиться? Ведь усидчивость, особенно в освоении азов, важна.

– Цель и наслаждение процессом. Я хочу, чтобы дети были свободны творчески, но творческая свобода невозможна без технической, а самая горечь как раз – освоение техники, поэтому ее надо подслащивать. Отсюда все эти концерты – они ведь очень любят играть на сцене, это такой стимул! Но их надо заслужить, потому что к концерту у тебя должно быть что-то подготовлено, так что приходится заниматься. Очень мало детей, которым сразу нравится процесс. Когда такой ребенок попадается в практике, это мое наслаждение – мы вместе творим. Но, как правило, процесс обучения для детей сложен – и чтобы научить ребенка получать от него удовольствие, приходится где-то и развлекать, где-то и подсовывать что-нибудь интересное. Процесс нелегкий...

– Есть случаи, когда вам ваши ученики своих детей приводят?

– Есть, конечно. Это мои «внуки». С этими родителями уже легче договориться. Хотя бывает и так: мама училась прекрасно, потому что у нее самой была строгая мама, а девочка выросла, решила быть мамой нестрогой, «пожалеть ребенка», приводит сына и уже не следит за ним, не помогает ему… Родители очень важны в процессе обучения: их доброта и строгость должны гармонично сочетаться.

– Чему вам важно, в первую очередь, научить детей?

– Быть самостоятельными – не только в плане дисциплины, но и самостоятельно думать, принимать решения. Есть способные ученики, но им трудно себя заставлять работать. Это для них мучительный процесс. Я им всегда объясняю, что и для чего мы делаем, зачем надо работать над тем-то и тем-то. Говорю им, что отвечаю за них, что хочу, чтобы они были успешными, когда, к примеру, уйдут от меня в десятилетку или уже поступят в вуз. Именно сейчас закладывается основа будущей успешности – самостоятельность. Научить сыграть прекрасно на сцене то или иное произведение – это я могу, но они должны еще научиться обходиться без меня. И сейчас у нас есть несколько лет, чтобы они научились самостоятельно мыслить.

Почему-то в последнее время это вызывает сложность – начать думать самостоятельно, сейчас все больше хотят плыть по течению. Это не только мое наблюдение – жалуются все педагоги. Я хочу научить их думать самостоятельно, потому что человек должен иметь пытливый ум. Зачем мне это надо? Чтобы у них было успешное будущее. Я думаю о том, что с ними станет потом.

Я думаю и о родителях, а они сейчас очень спокойно относятся ко всему – «как получится». Так и получится, если относиться к этому «как получится». Я очень хочу, чтобы ребята видели цель, чтобы они выбрали работу по призванию, когда ты бежишь на работу с радостью и кучей идей. Я хочу, чтобы они осознанно реализовали свое призвание. Мало того, что бог дал, надо еще реализовать свое призвание. И что, что способный? Из таких способных часто получаются так называемые «лабухи»: человек играет, у него все гладко, но ни он сам не получает удовольствие, ни люди, которые сидят в зале. Музыкант на сцене – чтобыдоставлять радость людям, радость от переживания музыки.

– Мне кажется, что те ваши ученики, которых я слышала, играют зримо – у меня возникают образы один за другим. Не на всех концертах взрослых музыкантов это бывает…

– Я стараюсь все для этого сделать. Музыкант – проводник. Я объясняю ребятам, что они не имеют права играть снисходительно, грязно, небрежно, безграмотно, потому что мысль композитора до слушателя доходит через них.

– А заиграться, к примеру, юный музыкант может? Заиграться и ошибиться?

– Я не ругаю за это. Они имеют право ошибиться. Всегда говорю им перед каждым концертом, что ошибиться не страшно, только дилетанты считают ошибки. Но сама как педагог от этого страхуюсь. Понятно, что я должна их подготовить на сто пятьдесят процентов. Пятьдесят уйдет на волнение обязательно – эмоции могут зашкалить. Как правило, текст забывается от того, что волнение взяло вверх, но когда все уже как следует выучено, пропущено через себя и сидит в голове, ушах и пальцах, то ничего не случится. Никогда не ругаю за ошибки сразу после выступления, чтобы у них не было потом страха сцены.

– Говорите о страхе сцены?

– Я очень хорошо помню свой страх сцены. И поэтому сейчас делаю все, чтобы избавить от него своих учеников. Сценическое волнение свойственно всем, но с ним можно справляться. Для начала, я запрещаю говорить о страхе ученикам и их родителям. Вопрос мамы «Ты не волнуешься?» перед выходом на сцену может выбить из колеи самого бойкого ребенка. А самое главное – надо вдоль и поперек знать свой материал. Уметь начать с любого места. Даже если ты заигрался, ты знаешь, куда вернуться. А если ты просто выучил и пошел на сцену, вот тогда да… Для сцены нужна прочность, а она достигается умением ориентироваться в материале. Ты знаешь, где ты. Если тебя увели куда-то эмоции, приходят на выручку разные виды памяти – и моторная, и слуховая, и зрительная. Мы готовим произведение, чтобы вынести его в лучшем виде на публику. «Сыграй в лучшем виде» – моя любимая фраза.

– Вы ученикам как-то объясняете, что все дается трудом?

– Не только говорю, я показываю. Мы сидим здесь (Интервью проходило перед репетицией в пустом концертном зале Детской музыкальной школы №2. – Прим. автора.), и я показываю, как и что делается. Это не объяснить общими словами «Без труда – не выудишь рыбку из пруда», они еще ни на кого не подействовали. Надо сесть рядом и показать, как это делается: что надо выучить, над чем поработать. Потом все надо записать. Я даже прошу родителей приносить камеры и снимать процесс, потому что многое забывается, а я говорю много – мы работаем над разными аспектами. Когда ребята приходят домой и просматривают записи – вот тогда уже все вспоминается и начинается работа над деталями. Все это для того, чтобы труд был не просто словом, а чтобы было понятно, что надо делать, над чем трудиться, чтобы процесс был осознанным и прочувствованным. Труд – это всегда конкретика, должен быть план работы: пришел домой не просто с намерением «я буду трудиться», а с четким планом, что и в каком порядке надо совершенствовать, чтобы в первую очередь начинать с того, что не дается, с того, что кажется самым сложным, с того, что не получалось на уроке.

У ребенка на каждое действие должна быть понятная ему цель. К примеру, надо освоить трудное место, поработав над ним, чтобы все вместе получилось хорошо. Справиться с самым трудным, чтобы потом ничего не мешало высказываться свободно.

Это место тебе не дается? Почему? Надо разобраться. Не просто сказать «Иди и учи», а проанализировать вместе с ребенком, почему не получается. Я вообще не понимаю этой фразы в речи педагога – что он там выучит, если вы не разобрались с ним, почему у него не получается? Это не механическая работа, он должен понимать, что, как, для чего это нужно, что в итоге должно получиться, где может быть ошибка. Для этого надо, чтобы я сыграла, чтобы он послушал прекрасную запись – и не одну, чтобы мы обсудили все. Тогда он увидит, что вот так можно – значит, и у него получится. Труд должен быть осознанным и творческим: не просто сидение за роялем, потому что можно просидеть осознанно час и сделать больше, чем за три часа. Я все время говорю ребятам: «Экономьте свое время, занимайтесь меньше, но осознанно».

– Где вы сами ищете вдохновение? И где советуете его искать ученикам?

– Повсюду: слушаю много музыки – и в записи, и на концертах, хожу на выставки, гуляю и слушаю пение птиц, путешествую. Много читаю. Люблю старые фильмы: Бергмана, Феллини, советское кино. Вдохновить может все, что угодно: кино, литература, музыка. Я все время говорю и детям, и их родителям, что рядом должны быть книги и записи разных исполнителей: ты играешь Бетховена, разучиваешь сложное место – остановись на мгновение, возьми книгу о его жизни, о его мировоззрении, послушай записи. Так ты потихонечку начнешь понимать, о чем играешь, так приходит вдохновение. Вдохновляешься тогда, когда находишь себя в чем-то– в какой-то истории, музыке. К примеру, играешь что-то, вспоминаешь кадр из фильма и думаешь, что если показать этот кадр в данный момент, то сложится вся картина. Я иногда пишу детям в нотах сюжеты. Музыка зрима, действительно. Да, хороший музыкант – режиссер: он считывает, о чем писал композитор и может передать зримый сюжет слушателю. Конечно, это бывает только тогда, когда ты проработал произведение тщательно, – не забываю об этом напоминать.

Я так хочу, чтобы мои ученики не просто играли выученное, а передавали пропущенное через себя целостное художественное произведение. Звучать должна не пьеса, выученная в классе и сыгранная на сцене, а мысль, которую затрагивает композитор и передает нам ее образами. Кстати, когда-то у меня было желание учиться на режиссера, я даже собиралась в Ленинградский институт театра, музыки и кинематографии по совету своего преподавателя Игоря Константиновича Пальмова (когда-то он учился у Товстоногова), но не решилась. В некотором смысле, работая над музыкальными произведениями с учениками, я воплощаю эту свою мечту.

– Кроме ситуаций, когда требуется вдохновение, бывают моменты выгорания. У вас большой стаж, были ли такие моменты и как вы с ними справлялись?

– Безусловно, были. Конечно, бывают неудачи, от которых руки опускаются, как от успеха, бывает, вырастают крылья. Я в таких случаях отхожу в сторону. Стараюсь отойти от проблемы, чтобы потом посмотреть на нее со стороны. Еще мне помогает общение с друзьями-немузыкантами. Это могут быть художники, просто хорошие люди. Стараюсь отвлечься. Переключиться и не упираться: когда яростно в какую-то проблему влезаешь, а она не решается.

– С чем связаны самые сложные моменты в педагогической практике?

– Самое сложное – видеть безразличие, равнодушие. Когда ты отдаешь все, а обратно ничего не идет. На самом деле, с возрастом я поняла, что отчаиваться нельзя. Не только потому, что это большой грех, а просто потому, что вложенное тобой все равно потом где-нибудь щелкнет, где-нибудь проклюнется.

Бывало, думаешь: «Все, я не буду больше его учить», – и вдруг все, что вложено, резко возвращается. Мне родители учеников иногда жалуются, что все – они устали, они сделали, что могли, и сдаются. Сейчас я их приободряю тем, что говорю: мы все равно ничего плохого не сеем, сеем только хорошее, поэтому не может быть, чтобы ничего не взошло. Всходит все равно: там, где ты не ждешь, когда ты не ждешь. У меня была ученица, она хотела играть мелодии только из фильма «Пираты Карибского моря», я решила не возражать. И вот мы раз за разом терпеливо разбирали с ней ужасные ноты, взятые из интернета, где нет даже фразировки… Прошло некоторое время, и вдруг она говорит маме: «Мама, а ты знаешь, классика-то лучше и интереснее». А если бы я ей это твердила и навязывала, я бы опротивела ей вместе с классической музыкой.

– Это не потакание?

– Самое главное – не отвратить от музыки. Не получается прямым путем, пойдем окольными. Не надо только отдалятся от ребенка, надо быть с ним в его интересах и открыть ему большой мир музыки.

Для наглядности могу привести сравнение из кулинарии. Плохой повар поставил вариться блюдо на 20 минут, как написано в инструкции, и ушел. А у меня есть знакомая, она изумительно готовит. Мой муж однажды увидел, как она это делает, и сказал мне: «Слушай, это то, что ты делаешь с учениками». У нее нет готовых рецептов, нет готовых пропорций, времени приготовления и силы огня – в каждом отдельном случае она ищет. Если ее спросить, на каком огне и как долго готовить мясо, чтобы оно получилось вкусным, она не назовет температуру или силу пламени, она скажет: «Мясо должно шептать на сковородке»… И, конечно, она от своих блюд в процессе не отходит. У нее есть только одно – критерий, каким должно быть готовое блюдо. А какими путями она придет к нему – каждый раз решается в индивидуальном случае. Мы ее прозвали хранителем аутентичного вкуса (Смеется. – Прим. автора.).

Так вот, в нашем случае итоговый критерий – это звук, подобный драгоценности, лежащей в бархатной шкатулке, сидит в тебе, и ты к нему идешь. Это идеал! Если что-то не так, буксуешь, значит, пробуешь по-другому, с другой стороны, меняешь тактику. Критерий – звук. Если звук не поет, значит, либо руки зажаты, либо внутри что-то застегнуто у ребенка под самую шею, и он не может высказаться. Или ты, как его преподаватель, не понимаешь чего-то в нем. Надо все время «трогать блюдо», менять процесс, поддерживать ребенка… А не так, как делают иногда молодые преподаватели, когда приходят в школу и копируют своих консерваторских профессоров: выразительно садятся за второй рояль и многозначительно говорят «Ну, играй!». Ребенок ничего не сыграет. Надо вокруг него хлопотать, как вокруг плиты, чтобы не подгорело, чтобы все шло, как надо, чтобы он нигде не зажался.

– Раз мы заговорили о молодых педагогах, то задам вопрос, который часто задаю опытным преподавателям: на какие пять важных вещей вы обратили бы внимание начинающего учителя музыки, без чего у него будет буксовать процесс или с чем у него все получится…

– Первое и важное: кто бы перед тобой ни оказался, нравится тебе ребенок или неприятен – и такое бывает, сейчас дети и под стулом чаще сидят, чем на стуле – нужно заставить себя его полюбить. Заставить себя полюбить – именно так, потому что без любви ничего не получается. Не надо приходить, садиться, красиво закидывать ножку на ножку и ждать, что сейчас ребенок что-то сыграет. Нужно его полюбить, попробовать его понять – это основа всего процесса.

Надо хорошо представлять свою задачу, а задача в том, чтобы дать возможность этому маленькому или большому человечку овладеть инструментом настолько, чтобы он получал удовольствие от своей игры – он сам и его слушатели.

Терпение – основной инструмент преподавателя музыки. Надо очень терпеливо помогать осваивать фортепиано, не торопясь, постепенно, от простого к сложному, понимая, что техника нужна для высвобождения творческой энергии. Добиться творческой свободы можно, только имея свободу техническую.

Освоение фортепиано – это комплекс: и работа тела, и работа души, и работа сознания. Важно, чтобы ребенок, играя, внутренне был свободным. Много детей сейчас закрытых. Многие производят впечатление немузыкальных. Я уверена, что выразительно можно научить играть любого ребенка. Просто с кем-то это трудно, а с кем-то получается сразу. Тут вопрос только времени и терпения. Значит, терпите. Любовь, терпение – так это в любом деле, не только в музыке. В начале урока тебе должно быть понятно, кто перед тобой сегодня: с кем он сегодня играл, что ему дома сказала мама, почему он пришел насупленный, с кем поссорился… Такой ребенок играть не будет, поэтому я никогда не начинаю урока сразу, не поняв, кто сегодня передо мной. Мы по себе знаем, что мы меняемся каждый день – сегодня у нас хорошее настроение, а завтра нас кто-то огорчил – и ребенок такой же. Надо быть психологом и иметь интуицию, в педагогику должны идти люди с интуицией. Мы детей должны понимать лучше, чем их родители, потому что они перед нами творчески раскрываются. В основном у родителей сейчас забота бытовая – накормил, напоил, одел. Родителям некогда – они зарабатывают деньги. А у меня есть время, и я могу потратить урок на то, чтобы поговорить по душам, спросить, что случилось. И вот когда в сердце хотя бы немного потеплело, можно играть – и результат будет другой, качественно другой.

Еще одна важная деталь – выпалывать сорняки вовремя, то есть не разрешать играть неправильно. Чуть что не так – надо сразу устранять проблему, чтобы не укоренились плохие навыки. Навыки правильного звукоизвлечения прививаются в первый год, в сложных случаях – во второй, на третьем году обучения исправлять ошибки будет уже очень сложно. Если ты пропустил что-то в начале, то потом не надейся на урожай. Речь идет не только о пресловутой постановке рук, но и о культуре звука, качестве звукоизвлечения, туше: звук должен петь с первый ноты. Инструмент надо ласкать – это живой организм. Сейчас очень много стучат по роялю, а он ведь живой. С самого начала отношение к инструменту должно быть бережным.

Нельзя чтобы что-то осталось нереализованным в человеке – я говорю это и ученикам, и молодым педагогам. Бог дает дар, и ты не имеешь права сесть на него и прижать к стулу. Если тебе дано, нужно делиться. Очень много музыкантов играет для себя: он играет, а я понимаю, что ему нет дела до меня – что я сижу в зале, что нет, он не ко мне обращается. Если вышел на сцену, значит, ты артист, если артист, то делись, не хочешь делиться – ты слушатель: сиди в зале, аплодируй настоящим музыкантам. Иногда попадается очень закрытый ученик, но я по глазам вижу – в нем космос. С таким долго работаешь, чтобы постепенно он научился раскрываться и отдавать. Из таких часто вырастают профессиональные музыканты. Звук должен петь, должен что-то говорить, должен вести за собой. Люди говорят словами, а мы, музыканты, – звуками. Что ты хочешь сказать, ты говоришь кончиками пальцев. Задача педагога – раскрыть то, что дано ребенку свыше. Научить его слышать и передавать, какое сокровище спрятано в музыке, написанной композитором. Вот и все. И получать от этого удовольствие!

Нельзя никогда ни говорить, ни думать: «У меня плохие ученики. Мне достались бездарности», – это показатель педагогической несостоятельности. Мне некого показать на конкурсе Чайковского, но есть, кого показать на районном конкурсе. Можно выучить несложную программу, и ты, как педагог, получишь удовлетворение, а для ребенка это будет его прорыв. Никогда не ищи причину в обстоятельствах, иначе ты будешь в позиции неудачника – проиграешь. А вот если ищешь причину в себе, будешь в выигрыше. Можно в каждом ребенке найти, к чему он способен, к какой музыке, что ему нравится, и сыграть на этом интересе. Кому-то понятен гротеск, тогда ему нравится Прокофьев, а кому-то ближе лирические нежные мелодии… Но ты хотя бы поищи, поищи, в чем способен твой ученик. А если ребенок умеет интересные истории рассказывать! Да я обожаю таких детей!

Педагог, который ищет в ученике готовый комплекс – слух, ритм, память, музыкальность – теряет время не на своем месте. Жизнь такая сложная: все меняется – ребенок через секунду другой. Никогда педагог, если он хочет быть успешен, не должен говорить, что у него плохие ученики. Это ты плохой, если ты не смог их разгадать. А когда попадутся гениальные? Их еще сложнее учить. Столько надо знать, уметь, самому играть. Я с детишками, которые учатся для себя, не пошли в предпрофессиональное обучение, отдыхаю и развлекаюсь – когда, конечно, уже база заложена. А для этого — и мы уже возвращаемся к тому, о чем говорили — надо иметь титаническое терпение первые два года, но оно окупается успехом. Никаких чудес тут нет. Я нового закона не открыла – терпение, любовь и профессиональное представление о том, чего ты хочешь, как это должно звучать.

Важных вещей у нас получается уже не пять, а двадцать пять, но тут ничего не выбросишь – все идет в комплексе…

– А с родителями вы тоже работу ведете?

– Конечно. Вот какой бы я ввела конкурс – так это конкурс родителей (Смеется. – Прим. автора.). Я разговариваю с ними много, но поскольку любовь у нас одна – дети, то сильных противоречий нет. Я объясняю все свои действия, и если я прошу больше заниматься, то я объясняю, зачем нам это надо.

У меня есть родители учеников, которые стали моими друзьями: они приходили практически на все занятия, разбирали потом со своими детьми задания. Папа Наташи Волковой (Сейчас учится в Консерватории и начала преподавать в ДМШ №2. – Прим. автора.) почти восемь лет просидел с видеокамерой на наших занятиях, а потом занимался с ней дома. И это был пока единственный случай в моей практике, когда на следующем уроке я узнавала в ее игре каждое свое слово, сказанное на предыдущем занятии. Он сейчас вполне может стать моим коллегой – такой у него опыт (Смеется. – Прим. автора). Это такое счастье, когда вы начинаете говорить с родителями учеников на одном языке…

– Получается, что вдумчивые и небезразличные родители практически получают музыкальное образование с детьми…

– Конечно! И большинство говорит мне, что если бы я их учила в детстве, то они бы стали профессиональными музыкантами (Смеется. – Прим. автора.). Мы все живем общими интересами, иначе невозможно.

поделились
в соцсетях


Комментарии пользователей сайта

Елена Демидова (васильева0 / 12 Сентября 2018 в 23:33

Замечательное интервью с Еленой Лазаревой, продолжательницей традиций.

Мария / 21 Сентября 2018 в 10:19

Елена Семеновна - это педагог от бога!

Людмила / 21 Сентября 2018 в 21:53

Гениальный педагог!Творческих успехов и талантливых учеников, дорогая Елена Семёновна!

Оставьте комментарий

Добавить комментарий

Официальный сайт Управления культуры
Администрации Екатеринбурга

Новости
Диалог
Арт-терапия
Афиша
Места
Прямая линия
Управление культуры
База тегов